Он пересек комнату, откинул крышку ближайшего сундука и, сунув руку в море золотых монет внутри, вытащил пригоршню и кивнул Альбинусу, который быстро открыл остальные ящики, обнажив сокровища, которым они были заполнены почти до краев. Пройдя мимо префекта преторианцев, он опустился на одно колено перед императором, протягивая монеты, в то время как Переннис смотрел на него с бледным лицом.

– Вот, мой Цезарь, взгляни на эти монеты и скажи мне, правдивы ли обвинения префекта Перенниса меня в фантазии. - Он подождал, пока Коммод уставился на небольшую кучку блестящих золотых монет у себя на коленях, затем взял одну и всмотрелся в нее повнимательнее.
– Посмотрите, как реверс монеты украшен изображением Британии, символизирующим вашу победу над варварами, стремившимися украсть у вас эту провинцию. Традиционно, я считаю, что Британию после такой победы надо изображать в цепях, конечно, но такую оплошность можно, я уверен, и не заметить, если только в этом нет какого-то более глубокого смысла... Он взглянул на императора в упор.. - А теперь, Цезарь, взгляните на головку, украшающую эти монеты.

Коммод перевернул ауреус в руке и долго смотрел на него, прежде чем его лицо сморщилось в гримасе.

– Но это не моя голова.

Клеандр заговорил снова, его голос слегка изменил тон на голос человека, неохотно раскрывающего неприятную правду.

– Действительно, Цезарь, и не вашего любимого отца. При ближайшем рассмотрении я понял, что профиль, изображенный на этих монетах, похоже, принадлежит вашему префекту преторианцев. Но я уверен, что этому есть какое-то рациональное объяснение. О чем говорят слова по краю монеты?

Голос молодого императора упал до шепота.

– Imperator … Fides Exercitum?

На мгновение в тронном зале воцарилась полная тишина, пока Коммод переваривал всю значимость того, что было раскрыто тремя простыми словами, окружавшими профиль его ближайшего советника.

– Верным солдатам от императора!!!

Эти слова были произнесены во весь голос императором, когда он поднялся с трона в россыпи сверкающего золота и повернулся, чтобы обвинительно указать пальцем на отступающего Перенниса, который поднял руки в беспомощной защите, невольно выставив перед собой на него обнаженный меч..

– М-м-мой Ц-це-цезарь…

– Император?! Какой еще… император?! - Коммод шагнул вперед, ткнув пальцем в лицо префекта с явным пренебрежением к мечу, находившемуся менее чем в футе от его тела.
– Ты стремился занять мой трон, а теперь поднимаешь на меня свой меч?! Схватить его!

Преторианцы, ближайшие к Переннису, преодолели свое изумление и шагнули вперед, схватив человека, который еще минуту назад был хозяином их мира. Переннис позволил мечу выпасть из его руки, и тот с громким грохотом упал на мозаику и остался лежать незамеченным у его ног. Клеандр стоял молча с мрачной улыбкой удовлетворения, наблюдая, как вулканическая натура Коммода взяла верх и вырвалась из него гневным ревом.

– Я отрублю тебя голову здесь и сейчас, коварный ублюдок. Я прикажу вырвать тебе кишки, пока ты еще жив, чтобы ты мог смотреть на них, а потом я…

– Цезарь!

Все присутствующие в комнате повернулись и уставились на Скавра, а Клеандр, и Альбинус посмотрели на него с изумлением, когда трибун шагнул вперед и вытянулся по стойке «смирно». Коммод медленно повернулся к нему с пустыми глазами, наполненными яростью, и на мгновение Марк был убежден, что император собирался выместить свой гнев на человеке, осмелившемся прервать его крики ярости.

– Простите мое вмешательство, мой император, но я должен довести до вашего сведения дело огромной важности, прежде чем вы вынесете приговор этому человеку.

Замолчав, Скавр с похвально бесстрастным лицом ждал реакции Коммода. И снова весь тронный зал, казалось, затаил дыхание, и император уставился со своего помоста на одинокую фигуру, стоящую перед ним. Когда он заговорил, его голос был спокоен, хотя Марку показалось, что его контроль над яростью, кипящей в нем секундуу назад, в лучшем случае затих лишь на время.

– И кто ты такой, что посмел перебивать своего императора? Может мне отрезать тебе язык, чтобы научить немного уважать трон?

Скавр встал на колени, покорно опустив взор.

– Цезарь, я с радостью сам отрежу себе язык, если вы прикажете, лишь бы вы меня выслушали.

Коммод сошел с помоста и медленными, размеренными шагами прошел по изразцовому изображению ретиария, державшего сеть и трезубец наготове для удара, извлекая из складок тоги кинжал с богато украшенной гравировкой.

– Я всегда ношу его с собой с тех пор, как однажды вечером тот идиот Квинтиан попытался меня зарезать, когда я возвращался из театра домой. Мои преторианцы слишком медленно сообразили, что среди убийца, и если бы он не остановился и не закричал, что сенат послал его меня убить, он успел бы вонзить этот клинок мне в кишки. С тех пор я повсюду хожу, вооружившись тем самым ножом, которым меня бы убили, если бы он не был таким идиотом.
– Он остановился перед Скавром с поднятым ножом.
– Итак, говори, что ты хотел мне сказать, трибун, и поверь, если ты не убедишь меня, что твои слова оправдывают твою наглость, то я сам отрежу тебе язык!