А жена Щасливкинда, бабушка то есть, уже растворенная в крошечном, сморщенном, красном, как рыба, непрерывно разевающем рот существе, с великой нежностью, но смело, мастерски, взяла его на руки и прижала к своей совсем еще не бабушкинской щеке личико первого и дай Бог, как подумалось деду, не последнего "сабры" в его медленно, но в нужном направлении разрастающейся семье.

Амэн!

Многое мог вынести Щасливкинд - не будем перечислять, - но только не плач новорожденного. Его тотчас охватывала совершенно паническая растерянность. Не помогло даже рождение и воспитание двух дочерей. Он так и не узнал, что надо делать, когда начинался этот хрипловатый, отчаянный, будто предсмертный, плач красного от натуги младенца. Он совершенно запутался между доктором Споком и жизнью. Особенный трепет у жившего тогда в Москве и находящегося в глухом "отказе" Щасливкинда вызывал следующий совет великого доктора: "Если ваш младенец не может уснуть, возьмите его в машину, желательно с плавным ходом, и минут тридцать-сорок покатайтесь по хорошо асфальтированной дороге, обсаженной деревьями". Однажды обезумевший Щасливкинд попытался телом, голосом и руками, на которых в очередную бессонную ночь находилась орущая доченька, воспроизвести движение машины на плавном ходу по дороге, усаженной деревьями.

Жена вошла в детскую примерно на третьем километре...

Но главная проблема так и не была разрешена: дать орать дочери до полного посинения и лишь затем подойти к ней, исполненными строгости и собственного достоинства, или подскакивать к ней при первом же вопле с титькой или бутылочкой, истекающими молоком и медом? Методы чередовались, правда, черед первого наступал лишь тогда, когда сил подняться к вопящему кровососу уже не было...

Как раз в этот момент внук заорал, и при том совершенно дурным голосом. Щасливкинд похолодел и, бочком протиснувшись между воркующей от счастья женой и подругой, пришедшей навестить его дочь, выскользнул из палаты и быстрым, волевым шагом направился в общий зал для посетителей.

Погруженный в многочисленные думы, он вначале не обратил внимания на присутствующих, но, обратив, обнаружил, что находится на границе двух государств - арабского и ортодоксально еврейского.

Половина зала гудела одетыми во все бежевое арабскими женщинами разных возрастов, но с одинаково огромными животами и кричащими на непонятном языке уже родившимися чадами. Сопровождали их многочисленные, хорошо сложенные мужья.

Другая половина гудела одетыми гораздо более разнообразно, но тоже скромно, разновозрастными религиозными еврейками с не меньшими животами и с не меньшим, но гораздо более активным молодняком, дико носившимся по залу, включая и его арабскую половину: в их наивном понимании это все называлось Израилем. Но сопровождали еврейскую часть очень немногочисленные и не очень хорошо сложенные мужья.

И весь этот муравейник прекрасно сосуществовал! Всем было хорошо! Всем хватало места! все рожали, и в тех же количествах! Мирный процесс роддома! Модель "нового Ближнего Востока"! Это же так естественно; только перемешавшись, можно познать друг друга! Только перемешавшись, можно уничтожить терроризм. Не взрывать же своих! И не было ни "правых", ни "левых" - был один Бог и два пророка Его, мирно усевшихся за один стол и занявшихся чаепитием.

Только светских не было на этом пиру деторождения. Но кому они были нужны? Щасливкинд прекрасно понимал, что он, то есть дочь его, не в счет: отныне вокруг единственного его внука долгие годы будет суетиться вся семья, выращивая "гомо сапиенс" с самыми разнообразными знаниями, непременно включающими русский язык, шахматы и любовь к композитору И.-С. Баху...

Неожиданно к нему подсел молодой красавец араб.

– Смотри, - сказал он, - что делается на полу!

На полу действительно валялись пустые банки из-под питья, скомканные бумажные салфетки, пластмассовые стаканчики, огрызки яблок, груш и многих других даров развитого сельского хозяйства Израиля.

– Это - культура?
– продолжал араб.
– Так воспитывают детей?
– И положил ноги, обутые в огромные грязные кроссовки на столик, предназначенный для еды.

Собственно, ответа от Щасливкинда он и не ждал...

...А через два дня состоялся торжественный исход новорожденного "сабры" из роддома. Впереди - высокий, прямой, усталый, целеустремленный и худой, как хорошо струганная палка, вышагивал зять, в правой руке которого, в особой люльке плыл в светлое будущее первый внук господина Щасливкинда. Сзади, переваливаясь, как уточка, со страдальческим лицом, превозмогая боль от многочисленных разрывов и швов, шла его героическая дочь. За ней свекровь, гордый и сияющий облик которой недвусмысленно говорил арабам и ортодоксам о праве русскоязычного еврейства и на размножение тоже. За свекровью шагал свекор, окончательно решивший, что отдавать Голаны было бы совершеннейшим безумием. И за ним, неожиданно для самих себя, взявшись за руки, шла чета Щасливкиндов, и новоиспеченный дед впервые со дня рождения внука чувствовал себя счастливым.

Но правда была и в том, что внук во время этой торжественной процессии не издал ни звука...

А на утро седьмого дня своего пребывания на белом свете, в строгом соответствии с установкой Бога, Даниэль - таково было имя новорожденного готовился к наиважнейшему в его жизни событию - обрезанию.

Мастер по обрезаниям - одновременно хирург, певец и в высшей степени раскованный человек - ворвался в дом в наипрекраснейшем расположении духа. Бросил несколько слов на русском, дружески перехлопал по плечам всех, кто был на его дороге по направлению к детской, и исчез в ней, чтобы через несколько минут появиться в роскошном белом талите, с руками, воздетыми к небесам. Он пел, молился и декламировал. Его глаза излучали восторг и готовность любить всех. Евреев, естественно. За ним появилась подруга семьи с заранее заплаканными глазами и почему-то молчавшим на ее руках дитятей.

Щасливкинд был дальше всех от места, где должно было произойти священнодействие. Но тренированный глаз обрезальщика безошибочно нашел перепуганного дедушку. Его палец властно указал Щасливкинду на кресло около себя. Через мгновение на руках деда оказалась подушка, а еще через мгновение на подушке, неистово размахивая ручками и ножками, лежал внук с замотанной в бинты, торчащей вверх пиписькой.

Голос певца зазвенел и неожиданно смолк. Его правая рука, с изящно зажатым в ней тремя главными пальцами скальпелем и отставленным в сторону мизинцем, взметнулась и мощным, стремительным движением дирижера пошла вниз.