Щасливкинд зажмурился. Ребенок даже не пикнул. Рождение еще одного еврея состоялось в обстановке торжественной и даже великой тишины.

И снова зазвенела молитва, уносясь к Богу, прославляя Его, умоляя Его, даруя Ему еще одного Его смиренного подданного, уже жадно вцепившегося в мамкину грудь.

Заплаканное лицо дочери, склоненное к сосущему чаду, было воистину ликом святой...

А через мгновение Щасливкинд с зятем, повинуясь приказу хирурга, помчались хоронить гойскую сущность младенца, погруженную в бинт, завязанный, для пущей надежности, небольшого размера морским узлом.

Почва под домом оказалась каменистой, захваченная впопыхах мельхиоровая - из набора - ложка быстро согнулась, и казавшееся поначалу развлечением захоронение быстро превратилось в пытку, тем более, зять, человек очень добросовестный, старался копать как можно глубже. Наконец, засыпав землей и как следует утрамбовав "могилку", они, отирая пот, направились домой.

– А знаешь, - сказал Щасливкинд, - все-таки в гойской сущности могут быть пара-троечка неплохих качеств, как ты думаешь?

– Несомненно! Но почему символом ее стала кожица отрезанная, скажем, не со лба, а именно с ...?

Достойного ответа у Щасливкинда не нашлось.

...А через неделю новоиспеченный дед обходил сотрудников лаборатории с коробкой роскошных конфет из настоящего бельгийского шоколада. Все дружески улыбались, говорили "мазал тов", жали руку, желали, жевали... Но когда он, кокетливо покачивая станом, подошел к самой очаровательной, самой молодой, та вдруг спросила:

– Как дела, дедушка?

И глядя в смеющиеся щелочки ее глаз, Щасливкинд до конца осознал суть произошедшего...

К О Н Е Ц