– Ну-ну, успокойся! Выпей лучше это!

К губам ткнулась костяная плошка с резко пахнущей темно-зеленой жижей, в которой плавали листья и травинки. Редвальд, с трудом выпил дурно пахнущее снадобье и бессильно повалился на устланное шкурами ложе. Голова его была тяжелой, словно налитая горячей водой, перед глазами плыли красные круги, дыхание вырывалось свистящим хрипом. Бок, обвязанный бурой, от засохшей крови, повязкой, горел, будто выжигаемый раскаленным железом.

Стоявшая у ложа старая женщина в одеянии из шкуры неведомой твари равнодушно убрала пустую плошку. Рядом с метавшимся на ложе воином, она выглядела настолько маленькой, что напоминала карлицу. Тощими, покрытыми пигментными пятнами, руками она принялась сдирать присохшую повязку, вызвав у раненого новый стон боли. Наконец повязка поддалась, обнажив сочившуюся красноватой сукровицей воспаленную рану, от которой расходились багрово-черные полосы. Старуха надавила на нее и брезгливо отдернула руку, когда на нее выплеснулся грязно-желтый гной.

– Плохо дело, - шелестящий голос напоминал змеиное шипение, - может и не дожить до завтра.

– Я вызвала тебя из Линдси не затем, чтобы он помер у тебя на руках, - отозвалась стоявшая у входа Энгрифледа, - а чтобы ты поставила его на ноги. Ты можешь, Атла, я хорошо тебя знаю – так что принимайся за работу и поскорее!

Женщина уставилась на молодую королеву зелеными, как у кошки глазами, после чего тонкие губы раздвинулись в слабой улыбке.

– Все такая же упрямая, - пробормотала она, - хорошо, Фледа, я сделаю все что могу.

– Уж постарайся, - надменно бросила Энгрифледа и, повернувшись на каблуках, вышла на улицу. Старуха, слабо усмехнувшись, повернулась к воину. Тот уже лежал без сознания, хрипло дыша и уставившись в потолок невидящими глазами.

Раненого разместили в полуразрушенном храме на западной окраине города. Стены здесь покрывали чудом сохранившиеся изображения змей с человеческими головами и великанов со змеями вместо ног. Подобные барельефы украшали и алтарь из черного мрамора, под которым разместили ложе, где лежал воин. На алтаре лежали связки трав, стояли глиняные горшочки, наполненные дурно пахнущими зельями и небольшие идолы из дерева, бронзы и камня. Тут же лежал и нож, с костяной рукоятью, покрытой рунами, и с навершием в виде головы дракона. Старуха взяла этот нож и полоснула им по ране. Кровь и гной, хлынули ручьем, заляпав руки старухи почти до локтя, пока она невозмутимо расширяла порез. Закончив, она взяла в руки небольшой кувшин и достала извивающихся белых опарышей. Сделав еще несколько надрезов, расширяя рану, Атла положила в нее червей. Поверх них она прикрепила нашлепку из мха, смоченного дурно пахнущей мазью. Выпрямилась и, посмотрев в искаженное страданием лицо Редвальда, коротко бросила.

– Отдохни пока! – и вышла из зала.

Покрытый испариной воин метался в кошмарном бреду, в котором перед ним проносились видения прошлого и настоящего. Вот он снова сражается с данами на Лангобардской равнине, приносит кровавые жертвы на вершине Брокенберга, отбивает натиск франков на Люнденбург. Всякий раз в небе над ним клубились иссиня-черные тучи, то и дело проливавшиеся кровавым дождем. Алые реки текли по земле и в них извивались, раскрывая зубастые пасти, мерзкого вида твари, напоминающие одновременно червей, змей и рыб. А потом Редвальд поднимал взор и видел, что дождь из крови проливается от страшных битв в небесах, где крылатые воины, в ослепительно белых одеяниях, сходятся в жестокой битве с воинством мертвецов, валькирий и диких псов, возглавляемых одноглазым стариком на восьминогом коне. А над всем этим мерно раскачивалась голова черного дракона, с глазами цвета синего льда и жуткой пастью оскаленной клыками длиной в скрамасакс. Раскрывались огромные крылья и в кожистых складках, словно могильные черви, шевелись полусгнившие тела мертвецов.

Из этих кошмаров Редвальда вырвало ковыряние ножа в ране – это старуха Атла, с трудов вытаскивала из него глубоко зарывшихся червей. Наконец, знахарка, довольно хмыкнув, выковыряла извивающихся опарышей, еще толще, чем раньше.

– Славно они на тебе отъелись, - хмыкнула она.

Из другого кувшинчика она достала несколько жирных пиявок, которых Атла положила на раскровавленную вновь рану. После она простерла над Редвальдом руки и монотонно затянула.

– Глупцу не понять, сколько ползает змей под Иггдрасилем: Пустошник, Подземельник, - Волка Могильного дети, - Серый и Скрытень, Снотворец и Витень,- все постоянно корни грызут. Вот прилетает черный дракон, сверкающий змей с темных вершин. Нидхегг несет трупы под крыльями… О дракон, подгрызающий корни всего мироздания, нерожденный, но бывший от века – как ты с Волком пожираешь мертвечину, так подобие детей ваших, да пожрут всю гниль в том кто всегда давал вам поживу.

Она говорила еще много чего, но ее невнятное бормотание становилось все тише, пока Редвальд проваливался в сон. Грудь снова жгло как огнем, но странным образом этот огонь уже приносил облегчение – теперь он не сжигал его изнутри, но уничтожал все то, что приносило ему такие мучения. В забытье, куда он впал, воин видел себя со стороны – лежащего голым, только почему-то не на полу храма, а на черной земле в корнях исполинского древа, чья крона исчезала в облаках. Тело воина обвивали огромные змеи, что, присосавшись к его ранам, жадно пили кровь и гной. В те же краткие мгновения, когда он приходил в себя, сакс слышал, как бормотание старухи заглушает детский плач и собачий скулеж, пока Атла, склонившись над алтарем, копошилась в некоем красном месиве. Однако потом Редвальд вновь погружался в спасительное забытье.

Он сам не понял, когда вдруг очнулся: голова больше не болела, а рана лишь несильно зудела. Кроме страшной слабости, охватившей тело, Редвальд почти не чувствовал неприятных ощущений.

– Оклемался? – над ним нависла знахарка, - есть хочешь?

– Хочу, - кивнул Редвальд и вправду ощутивший вдруг жуткий голод. Атла поднесла ему глиняную плошку, исходящую ароматным дымком. Она протянула ее саксу и тот, с огромным аппетитом, выпил наваристый бульон с кусочками мяса.