— Хорошо, — неохотно сказал он, — тех франков, кто бросит оружие или перейдет на нашу сторону — пощадим. Но я обещал богам обильные жертвы — и всех сарацин, что попадут нам в руки, ждет лишь смерть.

С этим Хлодомир, ненавидевший сарацин еще больше чем язычников, не стал спорить — и кровавая бойня продолжилась. К утру из двадцатитысячного арабского войска в живых осталось лишь шестьсот человек — и всех их Крут обрек в жертву Чернобогу. Весь остаток ночи на берегу озера слышались заунывные обращения к жестоким богам — и потоками лилась кровь, окрашивая алым темные воды. Веками потом среди окрестных крестьян ходили легенды о том, сколь крупными и жирными стали рыбы и раки, откормившись на сарацинских трупах.

А ранним утром, когда жестокий обряд, наконец, закончился к королю Круту прискакал измученный гонец на взмыленной лошади.

— Беда, мой король, — выдавил он, — случилось страшное!

— Я больше не могуууу!!!

Громкий стон, похожий на вой раненной волчицы, огласил большой шатер, где на ложе из звериных шкур металась Ярослава. На лбу королевы выступила испарина, глаза лихорадочно блестели, с губ срывались страшные ругательства. Меж широко раздвинутых ног копошились две повитухи — чернокосая полная аварка и молоденькая славянка, — безуспешно пытающиеся помочь королеве, разродиться новым отпрыском. Изношенное предыдущими родами, уже немолодое тело, не справлялось с новыми испытаниями и Ярослава, раздираемая мучительной болью в разбухшем чреве, сейчас думала не о наследнике — только о том, чтобы хоть как-то исторгнуть убивающий ее плод. Прокушенными до крови губами она выкрикивала проклятия тем жутким силам, с которыми она связалась, и которые теперь расчетливо жестоко убивали ее вместе с не рождённым отпрыском. Сквозь кровавые круги, плававшие перед ее глазами, она видела ухмыляющуюся харю моховой бабки — расплывчатую, колеблющуюся, постоянно меняющую обличья, — но при этом неизменно сохраняющую злорадный оскал.

«Я больше не буду ждать. Я возьму свое»

Позади повитух полыхал огонь в очаге, где горели, испуская едкий дым, разные травы, чей запах, как считалось, отпугивает злых духов. И у Ярославы уже не осталось сил удивляться, когда из этого дыма вдруг выступила сестра кагана. Она шагнула к повитухам, возложив руки им на затылки и женщины, одновременно всхлипнув, без чувств повалились на пол. Перешагнув через них, Оуюн уселась перед снохой. В желтых волчьих глазах светилась странная смесь презрения и сочувствия.

— Она не отпустит тебя, — вдруг сказала Оуюн.

— Кто? — выдохнула Ярослава.

— Ты сама знаешь кто, — рассмеялась шаманка, — неужели ты думала, что ты или я единственные, кто сможет договариваться с темными силами? Твой старший сын умнее, чем ты думала — он заключил сделку с Чернобогом и принес ему величайшие жертвы. Теперь король под защитой Владыки Тьмы, а значит, моховая старуха не сможет его забрать. И сейчас она злится — она думает, что это ты надоумила Крута так поступить, чтобы он не достался ей.

— Это...это не так, — выдохнула Ярослава, корчась в муках, — я бы... никогда...

— Я тебе верю, — пожала плечами Оуюн, — но моховая бабка — уже нет. И она выполнит свою угрозу — если ты сейчас не сделаешь то, единственное, что еще может отвести беду от нашего рода.

Ярослава ничего не сказала — ее лицо исказилось гримасой неимоверной боли, — и единственное, что она смогла это слабо кивнуть шаманке. Та, рассмеявшись, как-то по особенному дохнула на костер — и он вдруг вспыхнул гнилостно-зеленым пламенем, словно свечение на болотах. Оуюн наклонилась над Ярославой, протягивая руки — сейчас они больше всего походили на лягушачьи лапы: зеленые, пупырчатые, с перепонками и, почему-то еще и с острыми когтями. Ярослава затаила дыхание, когда эти когти приблизились к ее огромному животу — и беспрепятственно прошли сквозь женскую плоть, так, будто она состояла из того же колеблющегося дыма, что наполнял сейчас шатер. В следующий миг Ярослава почувствовала неимоверное облегчение — будто тяжелый камень упал с низа ее живота, — и тут же шатер огласил громкий детский плач. На руки королевы лег слабо шевелящийся комочек, издающий звуки, от которых у Ярославы сразу стало теплей на душе.

— У тебя сын, — сказала стоявшая рядом Оуюн, — как и обещала она. Что же, пора платить долги.

Ярослава, с неожиданно вспыхнувшей любовью рассматривая младенца, подняла испуганный взгляд на шаманку.

— Это же твой племянник, — сказала она, — неужели нельзя ничего...

— Об этом надо было думать раньше, — голос Оуэн был полон неприкрытого злорадства, — еще когда ты только заключала свой договор. Твой сын все равно не жилец — не хватало только, чтобы вместе с ним болотная нечисть утянула с собой еще и моего брата.

Королева испуганно прижала малыша к себе, но Оуюн уже вскинула руки, гортанно выкрикнув заклинание — и превратилась в безобразное чудовище, напоминавшее вставшую на задние лапы черную лягушку, покрытую оранжевыми пятнами. Из губастого рта вырвалось утробное кваканье, прозвучавшее как некий призыв — и шатер вдруг охватил невероятный холод. Ребенок, на миг притихнув, заплакал еще сильнее и Ярослава, глянув на него невольно вскрикнула — по лицу новорожденного ползали крупные вши и скакали блохи. Нежная кожа покрылась красными точками от укусов паразитов.

— А вот и я, светлая королева, а вот и я.

Ненавистное шамканье раздалось от стены и в тот же миг зашипел и погас костер, словно залитый водой. В тот же миг из клубов дыма показалась ненавистная сгорбленная фигура. Ярослава закричала от ужаса — моховая бабка предстала перед ней в том самом обличье, что и тогда на болоте. Жуткая, блеснувшая словно молния, догадка озарила королеву, когда она осознала, сколь схожи нависшие над ней фигуры — чудовище, которым стала шаманка Оуюн и мерзкая нечисть из моховых болот. Ярослава жалобно закричала, когда жадные лапы вырвали ребенка из ее рук, разрывая его на части.