Внезапно морда твари, в которую превратилась Оуюн исказилась от жуткой боли и она вновь приняла человеческое обличье. Дикий вой сорвался с ее губ, когда тело шаманки расплылось в облако черного дыма, растекшегося по полу и просочившегося сквозь землю. Стоявшая рядом тварь гнусно захихикала и тоже провалилась сквозь землю

Каган Эрнак пировал со своими приближенными за ближайшим холмом — по поверьям аваров ему нельзя было смотреть на рожающую жену до тех пор, пока она благополучно не разрешится от бремени. Поэтому Эрнак терпеливо ждал, пока Ярослава подарит ему сына. Однако крик, раздавшийся со стороны шатра оказался столь ужасен, что он, не раздумывая, сорвался с места и, запрыгнув в седло, что есть силы настегивая коня, помчался к шатру супруги.

— Что здесь про...- вопрос замер на устах кагана, когда он, откинув полог шатра, вошел внутрь. Прямо перед ним лежали две мертвые повитухи и на их горлах виднелись черно-синие отпечатки чьих-то пальцев. А внутри самого шатра — даже привычного ко всему кагана замутило при виде крови залившей пол перед ложем, обглоданных маленьких косточек и сидевшей посреди всего этого Ярославы, также залитой кровью. Она подняла на мужа безумные глаза и разразилась звуком, похожим одновременно на смех и рыдание.

— Злобная сука, — сквозь зубы произнес каган, потянув саблю из ножен, — меня предупреждали о том, с кем ты якшаешься, но я не верил. Будь ты проклята!

Королева вновь взорвалась безумным смехом, оборвавшимся лишь когда Эрнак одним ударом снес ей голову. Бросив последний взгляд на шатер, он сплюнул и вышел вон, столкнувшись на выходе с подоспевшими нукерами.

— Сжечь здесь все! — коротко бросил Эрнак.

За несколько миль от места, где развернулась трагедия, средь густых зарослей у болота, на постеленной в камышах волчьей шкуре недвижно лежала шаманка Оуюн. Глаза ее закатились так что были видны одни лишь белки, а сама она напоминала мертвую — да в каком-то смысле оно так и было. Тут лежало лишь тело шаманки — дух же ее пребывал далеко отсюда, готовя смертельный удар по ненавистной сопернице.

Рядом с ней, лежал шаманский бубен и слабо чадил затухающий костер. Возле него, подкидывая связки трав, сидела Неда. Она единственная знала о замысле своей хозяйки-наставницы — более того, она приняла в нем деятельное участие. Это Неда, по наущению Оуюн, передала весточку Круту о кознях матери, заодно подсказав ему, где он может найти защиту. Сейчас же Неда помогала Оуюн разобраться с собственной матерью.

— Если я хоть немного знаю Эрнака, то, как только он увидит Ярославу рядом с растерзанным телом своего наследника, то убьет ее на месте, — объясняла Оуюн, — и ты станешь его первой женой. И Эрнак уже точно никогда не ослушается меня — ведь только я буду править Аварией за его спиной.

Она решила явиться в шатер духом — и потому, что так удобнее призвать туда моховую бабку и для того, чтобы никто не увидел ее рядом с шатром. Неда же должна была присматривать за недвижным телом, пока дух Оуюн не вернется в него. Шаманка собиралась сделать это сразу после того, как моховая бабка возьмет свое — долго находиться рядом с ней даже духу было небезопасно.

В этом плане, однако, имелся один изъян и заключался он в том, что Оуюн переоценила преданность славянки. Пресмыкаясь перед наставницей, выполняя самые мерзкие и унизительные ее прихоти, Неда старательно училась, втайне от шаманки разведав те ее секреты, которые сама Оуюн никогда бы не раскрыла своей ученице. И сейчас она готовилась освободиться от унизительного покровительства сестры кагана. Единственное, что ее останавливало сейчас — это время: сейчас перед младшей женой кагана открывалась возможность разом избавиться и от пугающей наставницы и от ненавистной матери. И поэтому Неда терпеливо ждала знака, что с Ярославой, наконец, покончено.

Вот веки Оуюн дрогнули, губы раздвинулись, обнажая острые зубы — верный признак того, что шаманка собирается возвращаться в свое тело. В тот же миг Неда ухватила покрытый причудливыми узорами костяной нож, — сестра кагана не позволяла держать никакого железа рядом с местом обряда, — и перерезала горло шаманки. Тело Оуюн дернулось, лицо исказилось одновременно ужасом и дикой злобой, но Неда уже спихнула корчившееся в предсмертных судорогах и булькающее кровью из перерезанного горла, тело в болото. Над гнилой водой взбух и лопнул огромный пузырь, разлетевшийся тучей гнуса, в уши ударило оглушительное лягушачье кваканье. Неда криво усмехнулась.

— Великая Жаба приняла тебя, — издевательски сказала она, — надеюсь, у нее ты встретишься с матушкой. Ну, а мне пора к мужу.

Молот с оглушительным звоном опускался на наковальню, придавая железной заготовке форму большого меча. Кузнец, — низкорослый коренастый мужчина, с густой рыжей бородой и такими же рыжими кустистыми бровями, — ухватил клещами меч и вогнал его в горло черному козлу лежащему на полу со связанными ногами. Шипение раскаленной стали, охлажденной в потоке крови, смешивалось с хрипами и мычанием несчастного животного. Кузнец , вынув меч, с поклоном протянул его Редвальду, что стоял у входа, внимательно наблюдая за происходящим.

— Спасибо, Фундин, — кивнул сакс, — дальше я сам. Я уже знаю, что закалит этот клинок сильнее, чем козлиная кровь.

Уже к вечеру того же дня конь Редвальда въехал под сень исполинских деревьев — словно под свод необъятного храма, возведенного из черно-зеленого мрамора. Могучие дубы и кряжистые вязы сплетали над ним свои ветви, оберегая лесной полумрак от солнечных лучей. Шелест листьев и негромкое журчание ручейков были единственными звуками здесь — ни щебета птиц, ни шуршания мелких зверьков в кустах и кронах деревьев. Казалось, весь Велд, — великий лес Суссекса, — недобро следил за вторгшимся в его владения чужаком, выжидая лишь удобного мига, чтобы кинуться на него одним великанским хищником.