– Хорошо, будь осторожен!

Джон не ответил. Рация отключилась.

– Если стрелял Джимми Риз, – проговорил Олдридж с оттенком гордости, – того парня можно нести на кладбище. – Он приподнял свой ботинок и вывернул ногу. Вся подошва синела от свежей краски. – Интересно, что их спровоцировало? Наверное, тот парень запаниковал и сделал какое-то резкое движение. У Джимми рефлекс на такие дела, мозг отключается, работают только глаза и руки.

Я хотела ему что-то ответить, но язык отказался повиноваться. Известие, что Гейнс, скорее всего, унес тайну моей сестры с собой в могилу, повергло меня в ступор. Все, чем я жила последний год, вся моя недавно вспыхнувшая отчаянная надежда мгновенно угасла, убитая одиночным выстрелом снайпера. Ноги подкосились, и я упала на колени. Грудь сдавило, стало трудно дышать.

– Эй, что с вами? Вы в порядке?

– Сейчас, сейчас…

– Стой! – вдруг крикнул Олдридж, направив дуло пистолета на проем в панораме.

Там стоял Роджер Уитон, на лице его застыла гримаса душевной боли.

– Ну вот… Они его убили… – проговорил он. – Я услышал, как он что-то им крикнул… И пошел посмотреть… В эту самую минуту снайпер выстрелил… И попал ему прямо в голову…

– Не волнуйтесь, – сказала я Олдриджу. – Это бывший заложник. Мы пришли сюда как раз за его ключами.

Агент ФБР опустил пистолет.

– Джон считает, что Гейнс еще может быть жив, – без тени уверенности произнесла я.

Уитон только покачал головой и провел рукой в испачканной кровью белой перчатке по стволу нарисованного дерева.

– Эй! – крикнул ему Олдридж. – Не надо трогать полотно! Парень, который нарисовал все это, вряд ли обрадуется, если вы заляпаете ему всю работу.

– Думаю, он не станет возражать, – печально усмехнулся Уитон.

– Это он нарисовал, – сказала я Олдриджу, кивнув в сторону Уитона.

– Да? Ну тогда… А ничего картинка… Впечатляет!

– Спасибо.

– А что это вы в перчатках?

– Они защищают мне руки.

– Я думала, вы уже закончили свою «поляну», – повернулась я к Уитону и оперлась ладонями о накрытый парусиной пол, чтобы подняться.

– Трудно было остановиться, все хотелось что-то добавить. Но теперь я, кажется, закончил.

Я почувствовала влагу на ладонях и увидела на них красно-желтые разводы. Даже если предположить, что это просто стекшая краска… Нет, ее не может быть так много. Должно быть, Уитон рисовал что-то и на полу, а потом прикрыл парусиной, чтобы изображение просохло. Стало быть, пол – тоже часть картины. Ему показалось недостаточно одних холстов. Он хочет создать у зрителя полную иллюзию пребывания на лесной поляне.

– Слушайте, Роджер, может, нам с Олдриджем не следовало тут разгуливать? – спросила я, показывая ему свои ладони. – Я так понимаю, краска на полу еще не просохла. Но мы не знали…

Уитон только сейчас обратил внимание на проступившие пятна краски на парусине.

– Встаньте на цыпочки и отойдите к краю комнаты, – попросил он.

– Мне тоже? – подал голос Олдридж. – Я тут наследил, похоже… Что же вы не предупредили нас, когда посылали за ключами?

– Нет, оставайтесь там, где стоите, – приказал Уитон.

Он двинулся через комнату причудливым зигзагом, будто сапер на минном поле, ориентируясь по только ему ведомым вешкам. Добравшись до Олдриджа, художник взял его за руку и повел ко мне. Потом мы все трое, двигаясь за Уитоном шаг в шаг, отошли к краю.

– Я думал сделать всем сюрприз, но вы его раскрыли, – виновато улыбнулся Уитон. – Рассчитывал, что краска к этому времени уже подсохнет.

– А можно взглянуть, что там?

– Почему бы и нет?

Рация Олдриджа вновь скрежетнула, и комнату наполнил громкий голос Джона:

– Дэниел? У нас все чисто. Заложница жива, мы ведем ее вниз.

– Понял, – ответил Бакстер.

– А что значит «все чисто»? – спросила я Олдриджа.

– Это значит, что преступник убит наповал одним выстрелом, – ответил тот.

– Я же говорил вам, Джордан… – пробормотал Уитон. – Стойте здесь и ждите.

Он двинулся в противоположный конец комнаты, присел там на корточки и приподнял край парусины.

– Возьмитесь за покрывало со своей стороны. Нам надо свернуть его.

Я повиновалась.

– А теперь идите влево, – сказал Уитон. – Только не уроните! Будьте осторожны.

Мы стали медленно сворачивать парусину, словно участвуя в торжественном открытии памятника.

– Черт, мы все-таки испортили картину своей ходьбой… – огорчился Олдридж. – Или вы слишком рано постелили тут это покрывало.

– Да, теперь я и сам вижу… – грустно отозвался из другого конца большой комнаты Уитон.

Я наконец взглянула на пол. Это была картина. Но совершенно непохожая на последнюю «поляну». Разница была настолько очевидна, что била по глазам. Прямо на паркете художник набросал в абстрактной манере несколько человеческих фигур. Он не смешивал краски, отвергая малейший намек на реалистичность. Фигурки получились красочные, будто нарисованные восторженным ребенком. Красные, желтые, синие…