– Позвольте вашу ручку, – попросил он.

Белоснежный мелованный лист призывно смотрел на него.

«Тэссе, – написал он. Это было самое легкое. – Которая столь же отважна, сколь и красива. Чарльз Форд». Это тоже оказалось несложным. Чарльз закрыл книгу.

У подъезда он хотел нажать кнопку звонка домофона, но, тронув дверь, увидел, что та открыта. По пыльной лестнице поднялся на третий этаж и подошел к квартире с табличкой «Тэсса Андерсен». Позвонил. Никто не отозвался.

Прислонив книгу к двери, Чарльз стал спускаться по лестнице. На душе у него было легко и радостно. Это состояние воскресило в его памяти дни юности, дни, каждый из которых был непредсказуем, тая в себе неведомое. Любая встреча с человеком воспринималась тогда как приятно волнующее событие, а не как обременительная обязанность реагировать на «окружающих», пусть даже тебе жаль тратить время на общение с ними.

На Мэдисон-авеню дул холодный ветер, люди спешили по своим делам. Чарльз вдруг ощутил, что в его жизни что-то неуловимо изменилось, сдвинувшись с мертвой точки. У него дома, на ранчо, в мастерской Розы работает интересная художница. Где-то здесь, в Нью-Йорке, живет отважная, невероятно красивая женщина, встреча с которой взволновала его. Чарльз представил себе, как Тэсса вернется домой и обнаружит книгу, которую ей так хотелось купить. И была еще одна – странная незнакомка, встреча с которой была совсем уж мимолетной – женщина в ночи, стоявшая в холле «Гасиенды-Инн» и смотревшая на него так, как прежде не смотрел никто.

Воспоминание об этой короткой встрече почему-то не исчезло. Удивительная женщина! В выражении ее лица было нечто необычное. Некая внутренняя, бьющая в ней ключом и рвущаяся наружу жизненная сила, некое невысказанное обещание чего-то особенного, не позволившее ему тогда просто пройти мимо. Три женщины, столь не похожие друг на друга, и все – красивые.

Впервые за долгое, долгое время Чарльз ощущал в себе биение жизни.

– О'кей, леди и джентльмены. Заседание редакционного совета программы «Ричардсон Шоу» объявляю открытым. Начинаю обратный отсчет времени: четыре, три, два, один. Итак… Доброе утро, дорогие телезрители…

Рейчел была в благодушном игривом настроении. Такое частенько случалось с нею, когда Стив уезжал в отпуск. Однако, как ни странно, тогда ей не хватало его проницательных и остроумных, хотя и язвительно-ехидных замечаний и реплик. Она опустила глаза и посмотрела на старый деревянный стол, претендующий на звание стола заседаний. Там, в телевизионном мире, за пределами этой комнаты никто и представить бы себе не мог, насколько тут все заурядно и обыденно: на полу – потертый зеленый ковер, стоят простые удобные стулья, на стенах – доски для объявлений с исписанными разноцветными фломастерами бумажками – напоминаниями о срочных делах и телефонными сообщениями для коллег. И ее команда, сидящая за столом, внешне не представляет собой ничего особенного, хотя это высокопрофессиональные ассистенты, аналитики-исследователи и талантливые эрудированные журналисты, в немалой степени благодаря которым «Программа Рейчел Ричардсон» пользуется таким успехом; а сегодня у них гостья.

– Хочу представить вам Селесту Риттер из журнала «Пипл». Ближайшие два-три дня она посидит тут у нас, понаблюдает за нашей работой, а потом возьмет да и выдаст блестящую статью про… moi. [14] – Рейчел приняла горделивую позу и рассмеялась.

– Разве сарказм не является низшей разновидностью остроумия? – улыбнулся Джейк.

Ему такие реплики прощались. Раздался дружный смех, в котором прозвучали и опасливые нотки. За корреспондентами «Пипл» закрепилась стойкая репутация ниспровергателей знаменитостей.

Сейчас же Рейчел перефразировала знаменитое остроумное пожелание, сделанное ее наставницей по программе «20 на 20» Джимми Картеру, только что избранному тогда президентом, но еще не вступившему в эту должность:

– Будьте мудры с нами, Селеста, и будьте добры к нам.

– Я буду справедливой, – пообещала журналистка, прекрасно сознавая, что отнюдь не успокоила этим собравшихся.

– Это уж как получится, – бодрым тоном проговорила Рейчел. – Прошу внимания! Мы принимаемся за работу, а Селеста сядет в уголке и станет вести свои записи.

Присутствующие понимающе переглянулись. Опытные, тертые журналисты старой школы, подобные Рейчел, не намерены тратить свое драгоценное время ни на журналы-сплетники, вроде «Пипл», ни на репортеров, сотрудничающих в них.

– Хочу обсудить с вами нашу передачу о живописи. Дженни, кажется, ты готовила материал? У нас на примете были два молодых многообещающих художника из галереи Холли Соломон. Притыкин и Праткин, или как их там?

– Сью Эткин и Ицхар Паткин.

– Почти угадала, – рассмеялась Рейчел. – По-моему, их время уже настало, а если и нет, то наверняка ждать осталось недолго. Спрос на живопись постоянно растет. Картина Уорхола «Застреленная Красная Мэрилин» была куплена за три миллиона шестьсот тысяч. Всего на несколько сотен тысяч меньше, чем в 1989 году, когда спрос на живопись достиг апогея. Старые художники-материалисты времен Рейгана вновь бьют рекорды – Баскиа, Клемант и все прочие. По-моему, нам нужно проанализировать состояние рынка живописи, выделить картины, заслуживающие особого внимания, донести до зрителей дух, царящий в галерее, и так далее.

– А вам не кажется, что такая передача будет восприниматься аудиторией как элитарная, предназначенная лишь для избранного круга? – спросила Мэри, ассистент продюсера.

– Это отражение всей человеческой жизни, – ответила ей Рейчел. – В этом весь смысл моей программы. Если раболепно подчинять свою работу только погоне за высоким рейтингом, то рано или поздно непременно окажешься в сточной канаве. Возможно, все мы в ней уже и сидим, но, по крайней мере, некоторые из нас смотрят оттуда на звезды в небе.