Запрокинув голову назад, Номени расхохотался.

— Старая птица с возрастом становится более жесткой… мягкой ей никогда уже не быть. А теперь идем. Ты, я и твои слуги вместе с Зеркалом Душ выберемся из этого дома, как воры из сказки о Джошане и пяти ветрах. На рассвете овцы выйдут на молитву. А мы с тобой — на охоту.

С башни центральной парниссерии Калимекки во все стороны, к сотням других башен, по всему великому городу, распространялся призыв:

— Кан иббоут! Собирайтесь на молитву!

Зов этот летел над городом, и люди, направлявшиеся на рынок по мощеным булыжником узким улочкам, принимались погонять своих осликов или волов, чтобы успеть еще до рассвета отвезти товар обратно; женщины, только что раскладывавшие свое добро на прилавках, охая, начинали вновь прятать вынутое. Слуги великих Домов, недовольно вздыхая, поднимались со своих жестких постелей, чтобы заняться шелками и тонким полотном, которые потребуются их паратам еще до начала следующей стоянки. Удивленный город пришел выдвижение, в ожидании вдохнул, но так и не выдохнул. Сам воздух, казалось, был пропитан этим затаенным томлением.

Прогонявшие предрассветную тьму крики шивелов пробуждали спящих и предупреждали тех, кто работал ночью, о том, что на рассвете их не будет ждать ласковая постель. Те, кто мог позволить себе такую роскошь, завтракали — не очень плотно в предвкушении дня, посвященного молитве и посту.

Криспин стоял на возвышении просторной площади парниссерии и разглядывал город, распростершийся у его ног, чувствуя торопливое биение сердца, с трудом проталкивающего по ставшим вдруг тесными жилам кровь. Скоро… так скоро…

Что же следует надеть будущему богу в день его обожествления, спрашивал он себя. Отвергнув зеленые шелка, он выбрал золотую ткань и свои лучшие изумруды. Взял самый лучший меч. Надел головной убор Фингус — усыпанный изумрудами золотой наголовник, украшенный с двух сторон перьями из хвоста самца лук-птицы. И самые свои удобные сапоги. Ни один бог не допустит, чтобы у него в такой день болели ноги.

Зеркало Душ уже занимало свое место перед главным алтарем центрального парниссерия. И Криспин стоял за ним, улыбаясь мужчинам, женщинам и детям, уже начинавшим наполнять площадь. Его мясо. Его топливо. Он уже ощущал, как энергия этих ничтожных душонок вливается в его жилы.

Солнце, поднявшееся над горизонтом, лишь намекнуло о своем пришествии в мир, сразу же скрывшись за одутловатыми тушами дождевых облаков. Колокола запели на альтовой ноте Сомы и едва успели отзвенеть, как первые огромные капли зашлепали по мостовой, и над невысокими холмами пророкотал гром. Внизу раскрылись, словно цветы в пустыне, сотни зонтиков из плотной бумаги, и Криспин вновь улыбнулся. Интересно, многие ли из этих людей, поспешивших на священную площадь, вернутся сегодня домой? Сколько из них сегодня до капли отдадут ему свою кровь, чтобы он мог сделаться богом?

Номени занял свое место на ступенях перед Зеркалом Душ и уже начал первый из молитвенных танцев — он медленно поворачивался на одной ноге, низко пригнувшись и касаясь ладонями каменной лестницы. Гибок, мерзавец, подумал Криспин. Старый, конечно, да и, возможно, действительно стоящий на пороге смерти — слухи об этом ходили уже несколько месяцев — и тем не менее сохранивший хватку.

Глядя на наставника, Криспин мог лишь сожалеть о лжи, потребовавшейся, чтобы добиться помощи старого парниссы. Номени не станет богом. Не станет, как и все остальные. Ведь он, Криспин, не собирается с кем-либо делиться властью, лишь он один прикоснется руками к пятну света, кружащему в сердцевине Зеркала… вихрю багрового света, который, по словам Дракона, наделял бессмертием. Лишь он получит жизнь и силы, извлеченные Зеркалом из собравшейся многотысячной толпы. И лишь он один будет жить вечно.

Старик завершил свой молитвенный танец, и, выйдя из-за Зеркала, Криспин спустился по лестнице, чтобы преклонить колена перед Номени, во всем являя преданного последователя Иберизма, каким его учили казаться.

— Восстань, — велел ему старик.

Криспин коснулся губами края облачения Номени — простого и благочестивого черного шелка, рядом с которым его собственные золото, изумруды и перья казались дешевыми побрякушками наложницы. На мгновение он почувствовал себя глупцом, словно старик явил ему пример истинной власти. Но, поднявшись на ноги, Криспин позволил себе лишь теплую улыбку на лице и во взгляде и прошептал:

— Ну, старый друг, готов ли ты разделить со мной божественное достоинство?

— Подожди, — шепнул в ответ Номени. — Площадь еще не собрала достаточно людей. Я сообщу пастве, почему они здесь собрались, но только после того, как толпа уплотнится.

Криспин кивнул и попытался расслабиться. Вновь поднявшись на возвышение, он занял место позади Зеркала Душ и замер там, опустив руки. Парнисса остановился прямо перед Зеркалом — в соответствии с полученным от Криспина указанием.

Наконец парнисса возвел руки и возвысил голос, так чтобы его было слышно в самом дальнем конце площади: