Как писало одно издание, «взгляд, который говорит нам, что идея, которая стоит человеческой жизни, гнусна и обречена на смерть».

Может статься, репортёр сам до конца не понимал, что пишет. А может, как раз полностью отдавал себе в этом отчёт. Его (а вернее, её) имя и фамилия всё равно нам ничего не скажет.

Савелий действительно в скором времени забрал Ямуну из приюта. У Юлии не осталось родственников, бывший муж отказался от ребёнка сходу, даже не пообщавшись с девочкой. Сав ничего не знал о полагающейся ей доле от доходов шоурума, но принял управление этим нескромным ручейком финансирования со всей ответственностью.

— Я тоже, можно сказать, приложил руку, — говорил он. — Если бы не я, эта одежда была бы немного другой.

С ума сойти, каким стал теперь Савелий! Он отрастил бородку и бакенбарды, начал носить рубашки и пиджаки, а ещё шляпы, великолепные фетровые шляпы, из-за которых казался куда старше своих лет. Открыл собственное дело, что-то вроде прокатного агентства, предоставляющее театрам во временное пользование актёров и обеспечивающее их трансфер в другие регионы; когда он появлялся в офисе, то ходил и со всеми здоровался за руку, даже с девушками, вежливо расспрашивая, как у них дела. Однако те, кто знал его получше, замечали в глазах чёртиков. Он только что женился, и жена не раз и не два со смехом ему говорила: «Ты рожки-то спрячь!»

Эта женщина видела Влада только мельком. Сав не любил вспоминать те времена, даже когда она или Ямуна просили о них рассказать.

— Он был не таким, как другие — вот и всё, — говорил Зарубин. — Владик будто специально родился, чтобы сделать какое-то дело и умереть.

Ямуна казалась задумчивой.

— У него получилось, как ты думаешь?

Сав качал головой.

— Мы почти не виделись в последние годы. Как только я понял, что ему никто не нужен — ни я, ни твоя мама, — и общаться с ним всё равно, что обслуживать какой-нибудь механизм, я ушёл.

Ямуна выпячивала губки: в этой привычке Саву виделась Юля.

— Ты так говоришь, как будто тебе его не жалко. Зачем ты его бросил?

— Ты говоришь так, будто он собачка, — парировал Савелий. — Он человек! Он был великим человеком, и потому имел право выбора. С кем быть, чем заниматься, как и когда закончить свою жизнь.

Со смертью Влада его одежда начала победное шествие по планете. Вот совсем немного информации: в 2016 году она была признана журналом Vogue брэндом года. Неизвестно, какие идеи имел ввиду человек, которого Влад привык называть Неназываемым, но они с Юлией и ещё с двумя примкнувшими личностями, отхватившими свою порцию славы, видимо, оказались кнопками сломанного лифта. Костюмы от Влада по-прежнему избегали надевать те, кто послабее духом и предпочитает не выделяться, зато с удовольствием носили фрики и «низвергатели норм». Да ещё молодёжь, которой достался на растерзание ряд «казуального» шмотья. Критики ворчали, простой люд ахал, когда такое чудо, заключённое в рамки телевизионного экрана, вышагивало на тебя по ковровой дорожке.

Эдгар и компания по-прежнему жили в Уганде. Весть о смерти Влада долетела до них только спустя месяцы — на окраине цивилизованного мира сложно было рассчитывать на информационную пирушку.

В тот вечер, когда один из волонтёров вернулся с родины и принёс остальным эту весть, разгорелся спор, от которого аварийно-опасный кусок давно почившего дома едва не рухнул. В честь Влада — даже на русском языке.

— А я говорю, что видел его неделю назад! — утверждал Моррис. В минуты волнения он начинал отчаянно картавить.

— Вот — повторял Эдгар, и устало тыкал в обложку трофейного журнала, который привезла с собой вернувшаяся с родины волонтёрша.

— Но я не знаю этот язык, — упрямился Моррис.

— Попроси Жанну тебе перевести.

Жанна была француженкой. Она появилась не так давно и Влада не застала.

— А мне плевать, что она скажет! — Моррис не на шутку разволновался: — И что там пишут эти неграмотные люди. Пусть только попробуют приехать к нам на континент. Я найду их даже в Судане. И выбью всех дурей.

Он выразительно шлёпает кулаком в ладонь. Вряд ли Влад сейчас узнал добродушно негра. Эдгар закуривает сигарету, попутно рассовывая по карманам пачки «Мальборо». Коробка таких исчезает в среднем за семь часов, иногда за семь часов двадцать минут, вот и приходится, на манер белок, делать индивидуальные запасы.

Моррис вздохнул: отходил он очень быстро. Попытался засунуть ладони в задние карманы, но они там не помещались: сигаретными пачками нынче была занята каждая щель. Следующая поставка хороших сигарет только через полмесяца, а закончится нормальное, заграничное курево — придётся курить продукцию местных фермеров, табак худшего качества, который только можно вообразить, напополам с сеном и травкой. Сказал:

— Видел, когда ехал на мотоцикле из центра от миссис Фунанья. Смотрю, идёт впереди, по тротуару, в ту же сторону, куда я еду: в каких-то лохмотьях, в дырявом чёрном халате, на голове панама, но видно, что лысый. В руках по пакету. Я хотел его окликнуть, но тут на меня чуть не наехал какой-то абасси… в общем, когда я обернулся, его уже не было. Наверное, куда-то повернул.

Эдгар покашлял.

— Я понимаю, если бы ты сказал: идёт там в шортах, майке и в зимних кроссовках, или в соломенной шляпке мамаши Улех… он немного странноватым был, наш Влад, но чтобы в лохмотьях… Может, ты перепутал его с каким-то местным бродягой-собирателем?