— У меня нет коллекций, — напомнил Влад. — И ничего, что ты бы могла назвать таковыми, в ближайшее время не будет. Я отправляюсь на ловлю большой рыбы. Прошу, обрати внимание на одежду для молчанников, и ещё на пару эскизов, Савелий их тебе покажет. Их легко сшить и без моего участия. Там требуются только растущие из нужного места руки — а рук у тебя достаточно.

Стопку с эскизами падает из рук Юли на стол.

— О чём ты говоришь, я не понимаю…

Влад обхватил руками голову.

— Я! Хочу! Новую! Идею! Только и всего.

Его нелегко понять, но Юля понимает.

— Ты опять от нас убегаешь, — грустно говорит она. Отодвигает в сторону эскизы и достаёт электронную сигарету. Регулярно курить она начала после того спора в машине, когда город, укутавшись в чёрный плащ и не зажигая факелов, провожал их к импровизированной свалке, к своеобразному кладбищу индустрии развлечений. «С того дня всё и началось», — думал Влад. Что конкретно началось, сформулировать было так же трудно, как обвести по контуру возникающие в голове образы. Но Влад точно мог сказать, что это связано с его друзьями. Они вдвоём, и он сам, стали чем-то большим, чем просто идущими бок-о-бок к одной цели. Во всяком случае, тогда он очень ясно увидел нить, которой были связаны запястья Юли и Савелия. Он гадал — были ли такая же нить у него на запястье? — подолгу держал перед собой руку, поворачивал её так и этак, надеясь поймать момент, когда нить пережмёт наконец какую-нибудь артерию и её станет заметно.

Сначала в руках Юли были сигареты c мистической дым-травой. Потом она перешла на столь же мистические электронные сигареты и кофейный аромат. Сигарета у неё каждый раз новая — не раз и не два по старой привычке девушка выбрасывала «окурок» — то с балкона, то из окна автомобиля. Там даже не успевала закончится кассета.

Влад печально подумал, что нужно что-то сказать. Как грустно, что люди не могут так вот просто передать друг другу эмоции и мысли! Приходится пользоваться этими неуклюжими и ржавыми словами. Для такого, как Влад, попытаться что-то объяснить другим — всё равно, что копать яму стальным прутом.

Долго стоит на пороге, словно не решаясь уйти. Наконец, поворачивается к Юле и говорит с убеждением:

— У меня же собственная мастерская. С собственными мастерами! У нас есть Рустам. Он всё доделает.

«Как долго Рустам будет облагораживать продукты твоей жизнедеятельности, — сказал бы, наверное, Сав. — Подтирать тебе сопли и всё такое. Когда ты наконец повзрослеешь?»

Это будет чем-то вроде предательства… это и будет предательством. Он свалит, оставив всех этих, в сущности, хороших людей доваривать бульон из тех нечищеных овощей и испорченного мяса, что он накидал в кастрюлю. Столько беспокойства причинит и стольким людям, что даже страшно подумать.

Юля смотрит исподлобья.

— Да, конечно. Он попробует.

Может, она понимает, что «повзрослеть» для него означает запереть своё сердце на замок.

Влад закрыл дверь. Всего четыре дня до самолёта.

* * *

Оставшееся до отлёта время Владу поневоле пришлось посвятить своим повзрослевшим детям. Они требовали от него внимания с каким-то особенным остервенением, будто предчувствуя, что скоро он окажется вне досягаемости. Влад видел в глазах их посыльной — Юли — странный отсвет, будто блик от пластиковых глаз без зрачков. Рустам взялся за доработку телелюдей; Влад не противился этому. Напротив, приезжал по первому же звонку и консультировал; корчевал из памяти так и не реализованные идеи и излагал их, аккомпанируя себе мелом по стоящей в мастерской доске. Перед бывшим учителем разложены рисунки, и везде Влад узнавал свою руку. Он даже не думал, что нарисовал так много! Наверное, если бы приложением сил его и времени было что-то более серьёзное, вроде архитектурных чертежей, он имел бы право собой гордиться. Отец ничего не имел против архитекторов. Они делают полезное дело — куда более полезное, чем то, чем он, Влад, занимается. Они делают мир таким, каким мы его знаем. И отцовская подземка, и Владов подвал, который почти полностью, вплоть до мелких деталей, переехал к нему в голову — всё это было результатом приложенных архитектором усилий.

Если бы Влад продолжил рассуждать на эту тему, он вспомнил бы непролазные трущобы, тёмный, неостановимо дряхлеющий лес, где побывал он во время своих странствий по городу. И нет возможности свалить всё на время, потому как возведены эти чудовища относительно недавно, возведены уже старыми, так, что люди, которые вынуждены там селиться, какое-то время спустя ходят по лестнице с потухшими глазами, не здороваются в лифте и двери в порыве отчаяния исписывают руганью. Те парадные нельзя даже назвать парадными — самое громкое для них наименование — подъезды.

Такие дома вроде бы никто не строит. Никто не хочет брать за них ответственность. Как беспризорники, появляются они тут и там, тянутся ввысь, пытаясь ухватиться за стрелу подъёмного крана, покачаться на ней, точно на турнике. И каждый говорит: «это не моё. Живите там сами». Но жители всегда находятся. Потому что тех, кому всё равно, гораздо меньше, чем тех, кому есть дело до…

Возможно, если бы он был архитектором, с чертёжного его стола сходили бы именно такие произведения. Разве что, в порыве самоиронии, он пририсовывал бы к своим творениям рожки.

За день до вылета Юля поймала его в мастерской. Загородила дорогу: Влад уже забыл, какой она может быть большой: такой, что даже Рустам казался лысым карликом, а дверные проёмы, в которые она неожиданно помещалась, волшебными мышиными норами.

— Ты полагаешь, всё готово?

— Нет. Там ещё полно работы.

— Так какого чёрта ты уезжаешь?

Влад дипломатично жмёт плечами.

— Мне это уже не интересно. Я свою часть работы сделал.

— Сделать свою часть работы — для тебя значит от неё отказаться?