Он не был дома уже неделю. Обратного билета нет. Впрочем, это звучало не так страшно, не так категорично, как должно звучать: Эдгар заявил, что отправит его в Россию, как только Влад сочтёт, что закончил своё исследование.

— Достать билеты — не такая большая проблема, — сказал он.

Когда кирпичи в голове стали падать пореже, Влад снова взялся за блокнот и карандаш. Он много гулял по городу самостоятельно, по незнанию, забредал в такие районы, услышав название которых Эдгар только качал головой, а Моррис пускался в воспоминания: «помню, когда я был сопливым мальцом и помогал собирать макулатуру и картон, там пропал самолёт какого-то министра. Да-да, он просто пролетал над районом, и исчез…». «Я же не один», — спокойно говорил Эдгару Влад, и доставал из кармана пряник: «У меня есть — вот!»

И Эдгар, как ни странно, понимал. Влада повсюду сопровождали попрошайки. Кажется, они караулили у дома тётушки Улех с самого утра: когда молодой человек появлялся в дверях, на ходу затягивая тесьмы рюкзака и догрызая сухарь с изюмом, он видел одни и те же лица. Дети срывались с места, словно стая воробьёв (обыкновенно насестом были сложенные друг на друга и давным-давно позабытые бетонные блоки, не приспособленные под стены какого-нибудь жилища только из-за габаритов и веса: то, что не могут поднять десять негров или сдвинуть с места старенький китайский пикап, может записывать за собой данное конкретное место до скончания веков), и окружали Влада со всех сторон, дёргая его за одежду и штанины. Бороздки на протянутых руках он изучил куда лучше лиц…

Хотели они «долла», «пенсил», но довольствовались сладостями и конфетами.

— Спасает тебя только то, что у тебя нет ничего, — всё ещё качая головой, говорил Эдгар. Одет ты, как чёрный, фотоаппаратом не сверкаешь, даже мобильника у тебя нет! Но рано или поздно найдутся дремучие люди, которые уверены, что у любого белого человека в животе тайник с деньгами…

Влад впервые примеривал на себя шкуру уличного художника. До этого единственным пейзажем, который он рисовал, были горные хребты швов, да изгибы выкроек. Теперь же он любил застревать в элементах пейзажа, допустим, привалившись спиной к обвившемуся вокруг фонарного столба дереву, и зарисовывать витрины магазинов, окна с этими странными, невозможными карнизами, похожие на негритянские ногти со множеством щербатин и заусенцев крыши, несколькими штрихами намечал никуда не спешащих людей, а точнее, по старой привычке, одежду, принявшую форму человека.

Хотя, в отношении одежды африканцев просто невозможно сказать, что она «принимала форму». Она гордо свисала с их плеч и колыхалась при ходьбе, как морское чудовище, полакомившееся человеком.

Потом разворачивался, замечал, на что конкретно он только что облокачивался, и зарисовывал дерево. Растительность здесь находилась в состоянии медленной — слишком медленной, чтобы стать заметной для человеческого глаза, — войне с постоянно угасающей цивилизацией. Гибкие и немного неуклюжие, как туловище удава, стволы африканского орешника крушили здания и делали подкоп под ходовую часть брошенных автомобилей, безымянная трава нанизывала на себя асфальт и автомобильные покрышки, поднимала их в воздух, словно головы поверженных врагов на пики. Местные жители не замечали этой войны оттого, что художников у них тут не водилось, а фотоаппараты забредали только в руках туриста, а уезжали в руках уже, соответственно, расиста. Глядеть в прошлое здесь не учили. Здесь учили, что широкий взгляд порождает тягость на сердце, а с тягостью на сердце долго жить невозможно. Особенно в таких условиях. Если уж появилась она у тебя, если уж научился ты смотреть на мир чуть шире, пользоваться таким странным, иностранным словом, как «проблемы», будь добр грузить её на крылатую машину и увозить подальше. Твой дом теперь там — не тут.

Влад старался всё это изобразить и сокрушался оттого, что получалось примерно так, как получается, когда пытаешься зарисовать крокодила, сидя в его пузе по пояс в желудочном соке. Словно ясновидящая, которую напугало изображённое ей пророчество, бешено заштриховывал не получившиеся детали. Вырывал листы, комкал их и пихал в карман, потому как за выброшенными тут же бросалась ватага детей, и требовала потом за взятые в заложники клочки подачки. Влад предлагал им в качестве равноценной замены фантики от конфет.

— Почему ты не рисуешь лица? — любопытствовал Эдгар, который нет-нет, да урывал возможность заглянуть во владов блокнот.

— Не умаю. Мне кажется, через вещи можно понять гораздо больше.

— Ты имеешь с вещами куда больше дел, — пожал плечами Эдгар.

— Мне просто не нравится рисовать лица.

Влад вспомнил все лица, которые нарисовал. Досаду на лице Савелия. Разочарование Юли, когда она услышала, что он уезжает. Что-то сдержанное, но тоже не слишком приятное в отстранённой улыбке Рустама. Он не прикладывал к ним руку с карандашом — он прикладывал к ним своё поведение. Результат, чаще всего, не вызывал энтузиазма: хотелось тут же затереть ластиком, перерисовать, но это не тот случай, когда можно что-то поправить крошащейся резинкой. От укоряющих лиц и лиц, искажённых злобой, Влад мог только убегать.

Здесь, слава богу, таких не было. Здесь было легко, будто бы ты сам куст, тянущий ветви к теплу и солнцу, не взирая на то, что на пути к нему целые облака пыли, а листья твои постоянно обдирают, чтобы использовать в качестве туалетной бумаги.

* * *

Однажды во сне этот мир проник в мир, который составлял прошлое Влада. Влажный холодный город, как размякшая картонная погода, сломался под пальцами внезапно проснувшейся природы, а люди, вместо того, чтобы забивать метро и улицы тромбами своих тел, вышли на улицу гулять и опустошать склады продуктовых магазинов.

Свидетелем одного такого «опустошения» он стал наяву. Влад отдыхал в тени очередного гибрида умирающей цивилизации и постоянно нарождающейся природной мощи, когда к задней двери какого-то ресторанчика подкатил фургон, и выплюнул нескольких разбойничьего вида мужчин. Громко хохоча и переговариваясь на местном наречии, они вскрыли автогеном решётку. Добычей их стала палетка газированной воды, упаковка моющего средства и коробка с печеньем. Выскочивший из глубин магазина хозяин с ружьём наперевес (замотанным, кстати, скотчем — натурально!) застал только клубы пыли. Всё это напоминало игру, которая развивалась по одному из заранее продуманных сценариев.