— Если вы говорите о товарище Парасюке, то он исчез.

— Как исчез?

— Растворился, — толстяк всплеснул руками. — Я говорил с ним вчера перед его отъездом, и он клятвенно обещал выдать деньги сегодня до десяти утра. Уже в седьмой и окончательный раз, между прочим. Но его комната пуста, в гостинице он со вчерашнего дня не появлялся, ваш счетовод — сбежал.

— Хорошо, — Свирский порылся в кармане, — я заплачу за свой номер, надо же мне где-то жить.

Режиссёр достал пачку денег, собираясь пересчитать, но толстяк выхватил их у него из рук.

— Шестьсот восемнадцать, — торжественно сказал он, пошелестев бумажками. — Итого пожалте двести шестьдесят три целковых и опять же девяносто копеек.

Возле лифта собрались люди, они с интересом смотрели на происходящее, переговаривались и тыкали в режиссёра пальцами. Гриша деликатно отошёл в сторону, делая вид, что он здесь совершенно не при чём. Свирский чувствовал себя отвратительно. Нога болела, голова раскалывалась, хотелось помыться и выпить коньяка, но доступ к номеру закрывал директор гостиницы.

— Я телеграфирую, и мне пришлют деньги, — выложил режиссёр последний козырь, — это какое-то недоразумение.

— Вот когда вышлют, тогда и поговорим, а пока что, товарищ, извольте обождать. Николай! Николай, где милиция?

— Сейчас бегут, Борис Леонидович, — швейцар вытирал красное лицо платком и отдувался, — аж в Цветнике поймал.

— Где мошенник?

Вслед за швейцаром появился милиционер, на его вопрос толстяк ткнул коротким пальцем в Свирского, и начал объяснять, тряся бумажками и квитанциями. Постояльцы гостиницы смеялись и подбадривали служителя закона. Унижение длилось пятнадцать минут, пока милиционер составлял протокол и записывал свидетелей, потом режиссёра вытолкали на улицу. Гриша всё это время держался в стороне, и только у входа перехватил ручки коляски. Водитель Фиата закурил папиросу, на его лице было написано презрение. Он тоже стоял внутри и всё слышал.

— Со мной расплатятся? — уточнил он.

— Ты получил позавчера аванс, — напомнил Гриша.

— А остальное?

— Получишь потом.

Водитель пожал плечами, и распахнул дверцу.

— Я буду жаловаться в профсоюз, — на всякий случай заявил он, — это безобразие.

Свирский перебрался в автомобиль, Гриша полез было за ним, но режиссёр его остановил.

— Беги на почту, и телеграфируй в Севзапкино, пусть вышлют остаток. Срочно!

Гриша кивнул, и убежал. Режиссёр пересчитал оставшиеся деньги, радуясь своей предусмотрительности — в другом кармане лежали ещё двести рублей.

— Поехали, — скомандовал он шофёру, — ноги моей больше не будет в этом клоповнике. Давай, сейчас повернёшь направо, на Карла Маркса, и снова направо на Красноармейскую, остановимся там.

Травин расстался с Кольцовой на углу Карла Маркса и Красноармейской, они договорились встретиться утром, когда Сергей сходит на почту за журналом и ещё раз поговорит с Федотовым. На первом этаже за конторку вернулась дама с веером, она листала журнал и неодобрительно посматривала в сторону Гриши Розанова, помощника Свирского, который курил, сидя у окна.

— Привет, — поздоровался с ним Сергей, — ты чего такой смурной?

— А, это ты, — Гриша вяло пожал протянутую руку, — точно, ты тоже здесь живёшь.

— Что значит — тоже?

— Теперь и Арнольд Ильич сюда перебрались, вышибли его из Бристоля.

— За что это? — Травин сел рядом, тоже достал папиросу, от Гриши несло водкой.

— Да Парасюк, сволочь, за гостиницу не расплатился, и исчез. Свирский меня на почту послал, за деньгами, а сейчас ответ из треста пришёл, что они две недели назад все деньги до копеечки по смете переслали. Это ж сорок тысяч рублей.

Травин присвистнул.

— Так чего, Матвей Лукич ваш, в бегах за растрату?

— Ага, следователь сейчас должен прийти, Ильич рвёт и мечет, уже коньяком налакался, гад. С тобой тоже не расплатились?

— С этим всё в порядке, отдали полностью ещё позавчера, — улыбнулся Сергей, вспомнив, как сам себе отсчитал зарплату, — а когда Лукича видели в последний раз?

— Да Савельев говорит, что Парасюк вчера днём уехал вместе с Малиновской, но должен был вернуться, он их отъезд камерой снимал фотографической, говорит, две катушки отщёлкал, хвастался, что только одна карточка плохо вышла. Я звонил на карьер, там сказали, вечером вчерашнего дня отбыл обратно, в Пятигорск, на извозчике. В гостинице нет, номер пуст. Я в банк, там говорят — снял этот подлец все деньги подчистую ещё десять дней назад. Бегом снова на почту, а там тоже шиш. Получается, он только с Малиновской расплатился и аванс выдал, а остальные то где? Где, я тебя спрашиваю?

Гриша затянулся аж до гильзы, вдавил окурок в пепельницу.

— Савельев точно его видел? И что за карьер?

— Где-то около Минвод, новый посёлок строится, кажется гора называется — Ящерица. Нет, Змейка. Он их даже на карточку запечатлел, а как прознал, что денег не будет, заявил, мол, плёнки картины отдаст только через суд. Сейчас с Муромским водку глушат в кофейне у Цветника, тот тоже жук, забрал реквизит, и сказал, что на базаре продаст или в театр, я отобрать хотел, так пистолет достал и на меня наставил. Нет, вот увидишь, ноги моей больше здесь не будет, я к Эггерту уйду, или к Протазанову в «Межрабпом», там платят регулярно, и фильмы два, а то и три раза в год. Но какой подлец, а?