Между тем Усатый останавливается у штабеля редукторов слева у входа.

— Пинскер, это что у тебя за редуктора?

— Это, Василий Александрович, триста шестьдесят третий заказ, обогатительная фабрика в Коркино, — отвечает начальник механического цеха.

— Копенкин! Ты мне давеча доложил, что Коркино отгружено. Мне сам Министр Засядько звонил.

— Василий Александрович, — извивается главный диспетчер, — мы всё подготовили, хотели грузить, а отдел сбыта не поставил вагоны.

Как только поставят вагоны, немедленно отгрузим.

Лицо директора мертвеет.

— А мне по х… что тебе не поставили вагоны, я знать ничего не хочу. Если ты до утра не отгрузишь, я из тебя… таранку сделаю!

В наступившей тишине слышно только жужжанье станков, топчется согбенный Копенкин, и висит над головами жуткая никому не ведомая таранка — что-то среднее между тараном, тараканом и тарарахом.

— Василий Александрович, — это невозмутимый Мелешко, — а что такое таранка?

— Это рыба такая, — не оборачиваясь, бросает Усатый, — сухая.

И процессия движется дальше. Они останавливаются рядом с моей разметочной плитой. На чисто подметенном полу цеха Усатый натыкается на кем-то брошенный обрывок газеты.

— Пинскер! — вопрошает директор, — это что у тебя? Ты что, по цеху не ходишь?

Все знают, что Анатолий Михайлович не только ходит, но и летает по цеху, и у него всегда образцовый порядок. Мне любопытно, я вытягиваю шею, чтобы посмотреть на самого Усатого. На лице директора — холодное, безразличное презрение и к подобострастному окружению, и к необходимости вот так учить их, сопляков, элементарным истинам. Вот в годы войн ы мы работали… а теперь… И почему-то никаких усов у директора нет.

— Василий Александрович, — начальник цеха не лебезит, как Копенкин, — вы не обращайте внимания, подумаешь, беда большая, сейчас уберем.

Но Усатого уже понесло.

— Развели тут б…ство, — гнусит он. — Детали по цеху раскинуты, порядка у тебя, Анатолий Михайлович, нет! А еще передовой начальник цеха. Только бы лясы, как Мелешко, точить!

Директор машет рукой и поворачивается к выходу из цеха. Гуськом, понурив головы, тянется за ним вслед заводское начальство. Сегодня у Усатого плохое настроение.

Моя личная встреча с Василием Александровичем Усатым произошла через восемь лет. Я отслужил срочную службу в армии, окончил заочно институт, и меня представили к должности главного механика. Ковровая дорожка в огромном директорском кабинете от двери до монументального стола казалась бесконечной. Высокие окна завешаны белыми шторами, ниспадающими, забранными лентами, фестонами. Темные дубовые, в человеческий рост, панели вдоль стен и огромный, маслом, портрет Хрущева. Я почувствовал себя мелким и никчемным, стало стыдно за мои не очень чистые, пыльные ботинки, ступавшие по алому ковру дорожки. Директор сидел, нагнув голову за столом, массивным, как постамент под бюстом товарища Сталина перед заводской проходной. Усатый не разрешил убирать низвергнутого вождя с этого постамента, а молодому секретарю райкома, пытавшемуся разъяснить директору новую политику партии, сказал, чтобы тот занимался своими делами и не лез в заводские, завод мой — союзного подчинения, будет директива из Москвы, будем действовать, а пока…

Усатый что-то писал ручкой с золоченым пером. На зеленом поле директорского стола с массивной чернильницей — бронзовый шахтер с отбойным молотком — потерялись три телефона, два белых и один ярко-красный посредине. Слева на приставном, буквой Т, столике с напряженными деревянными спинами сидели кадровичка Хуторная и теперешний парторг Красноперов.

— Садись, — не поднимая головы, произнес директор. Я опасливо уместился на краешке стула. — Ну, что там, Наталья Демидовна?

— Докладная записка Лурье Павел Осича. Рекомендует назначить главным механиком Дипнера Эдуарда Иосифовича.

— А не рано ли мы… — Усатый усердно писал, не поднимая головы.

Конечно, рано. Пацан совсем, двадцать четыре. Но… трагически погиб Валейко, вообще почему-то мрут здесь главные механики. Три года тому умер Мещеряков… Должность уж больно вредная. Девять цехов, да еще котельная, компрессорная, энергохозяйство, оборудования почти тысяча единиц. Никто не соглашается лезть в это пекло.

— Василий Александрович, он у нас на заводе девятый год, и, вы знаете, старший брат и дядя у нас работают, мы эту семью хорошо знаем. А если что, мы назначим его временно исполняющим обязанности. Там посмотрим.

— Член партии?

— Да, Василий Александрович, — засуетился Красноперов, — он в армии вступил кандидатом, а здесь мы его в члены приняли. — Они разговаривали, точно меня не было в кабинете, точно вместо меня — пустое место. Наконец директор поднял голову, без всякого интереса посмотрел на нового главного механика, и в его глазах я увидел усталость очень пожилого человека, вынужденного заниматься этим нудным, надоевшим ему за многие-многие годы делом.

— Ну ладно, там у нас начальником бюро оборудования старый волк Астафьев работает, в случае чего поправит. Давай, иди работай.