Полностью свободным Хосе Куаутемок себя не чувствовал. Дом, где поселил их Франсиско, все равно был чем-то вроде места домашнего ареста. В то же время он снова обрел родину. Не как националист, типа «ВторойМексикинетнасвете» или «Мексикалюбимаяродная». И не ту родину, что про марьячи, про Педро Инфанте, про Сочимилько, про площадь Гарибальди, про Фриду и прочую фигню для интересующихся иностранцев. Его родиной было место, где он вырос. Она состояла из запахов, цветов, звуков, огней квартала. А еще его родиной была спящая рядом любимая.

Он решил больше не бриться. Не специально хотел изменить внешность, а как бы заявлял: «Я вам больше не зэк, говнюки». Борода придаст ему этакий диковатый вид, тоже изюминка. И Марина будет чувствовать, что этот, новый Хосе Куаутемок — ее, и только ее. Марине понравилось. С бородой он был еще мужественнее, больше похож на викинга и приятно щекотал, когда целовал плечи.

Несмотря на «последние деньки Пабло Эскобара», на неминуемую полицейскую облаву, несмотря на то, что он знал: все хорошее быстро кончается, немного покоя все же просачивалось в эту их беглую жизнь. Какое охренительное чудо — просыпаться, а рядом голая Марина. Идти в ванную, а рядом голая Марина. Печатать на машинке, а рядом голая Марина. Завтракать, а рядом голая Марина. Трахались они как кролики, и обоим все было мало. Оба в любой момент заводились.

«Те Самые» меж тем продолжали бодаться с правительством. Хуан Каманей[38] против Чанока, Святой против Мумий[39], Муфаса против Шрама. Вот что стоило министру внутренних дел уступить им тюремные кухни? Ведь ничего не стоило. Так нет же! Захотел мужик крема, а загремел в крематорий. Президент уже не знал, что делать со всем этим безобразием. Он туда армию с федералами направит, а бандиты отсюда вылезут. Он сюда, а они оттуда. Бесполезная драчка — и обе стороны это знали. Так, письками мерились. Рано или поздно все равно ведь замирятся.

Город пиздецом порос. Долго ему еще мира не видать. «Те Самые», сосредоточившись на федералах, позабыли про мелкого, но противного врага: столичную преступную шушеру. А те, подлюги, отыгрались на своих бывших тиранах. Когда увидели, что у картеля дела не гладко, начали охоту на соглядатаев. Получи, стукач, сплетник сраный, приговаривали они, протыкая их ножами по многу раз. Множество таксистов, продавцов, проституток, кассирш, курьеров на службе у «Тех Самых» пошли на колбасу.

После этой прополки Машине стало посвободнее. Он, конечно, не полностью расслабился, потому что в криминаленде никогда не знаешь, но — упертый сучок — снова нырнул в заводи преступного мира, чтобы нанять киллеров. На сей раз ни сивый, ни бледная от него не уйдут. Равнозначная месть, чего бы это ни стоило. Только нужно раскошелиться и нанять самых безбашенных, потому что на такого бугая, как Хосе Куаутемок, не каждый отважится полезть.

За два дня команда набралась. Пять бандитов, и у каждого шрамов больше, чем у шелудивого пса. Все пятеро — беглые, сивого знали хорошо, а трое — даже и бабу его. «Красивая, падла, — сказали они Машине. — Ей можно на жопу стакан пива поставить, и не упадет». Никто из пятерки с картелем связан не был и никому ничего не задолжал за время отсидки. Дернули, как мужики, напролом сквозь спецназ, сквозь коней, федералов и перекрестный огонь. Все пятеро мотали долгие сроки за убийство и знали, как всадить человеку пулю в кишки или мозги вышибить.

Машине этот квинтет обошелся недешево. Они знали, что рано или поздно их загребут, и хотели успеть поднять бабло. Но он не возражал — больше-то ему не на что было тратиться. Разведку тоже пришлось пробашлять. «Двести штук тому, кто мне найдет из-под земли Хосе Куаутемока Уистлика. Главный выигрыш, если узнаете, за каким цветком спрятался слон. А лучше — его слониха». В преступных районах двести кусков — лакомый кусок. За такое даже ослы тебе спляшут.

Пошли слухи: «Отвалят тому немало, кто найдет белобрысого индейца и его мажорку». Даже по ватсаповским чатам поползло, как письмо счастья: если увидите такого-то бобра и такую-то выдру, сообщите туда-то и туда-то, и получите столько-то и столько-то. И фотки обоих.

Двести штук — это куча бабла для разных оборванцев, а не для тех, кто на самом деле мог что-то знать про Красавицу и Чудовище. Через десятые руки до Машины дошло: «Сестра другана моего братана знает мужика, у которого есть человечек, который знает, где они, только ему двухсот штук мало, так что, если они тебе по серьезке нужны, прибавляй справа нолик, и тогда уи а токинг».

Машина подумал, что это больше похоже на шантаж, но все же решил встретиться с типом, который величал себя эмиссаром и утверждал, что у него есть человечек. Встретились они на ступенях лестницы к затерянному городу. Мужик оказался не из простых. Примодненный и разговаривает красиво, хотя чувствуется, что рос на районе. Поздоровкался наманикюренной такой, мягкой ручкой. «Правдивая реклама или так, булшит?» — поинтересовался Машина. «У меня репутация, бро. Если я сказал, значит, так оно и есть». Машина смерил его взглядом: «А ты всегда такой борзый? Норовишь на лодочке задарма проехаться?» Тот улыбнулся: «Хорошее все дорого, бро». Машина начинал выходить из себя: «А откуда мне знать, что ты знаешь?» Эмиссар помотал головой: «Не я знаю, а одна сеньора, а она слов на ветер не бросает. Этого сивого с бабой только ленивый сейчас не ищет, но все равно никто не знает, где они. А она знает». Говорил он размеренно. Уверенно. Машина сделал встречное предложение: «Скажи ей, даю шестьсот. Если согласна, хоть сейчас отстегну». — «Добро», — сказал эмиссар, и они скрепили договоренность рукопожатием.

Сеферино, есть какое-нибудь средство против смерти? Не окончательной, а той, от которой умираешь день за днем. Медленной смерти, погружающей нас в морок и апатию. Ужасно чувствовать, что существование наше течет, а мы не добиваемся ничего важного. Некоторые уверяют, будто лучшее противоядие — любовь. Мне это кажется нелепостью. Любовь тоже гибнет в застенках обыденности. Она держится на хрупких ножках. Это лекарство с коротким сроком годности. Ничего нет больнее, чем видеть двух некогда любящих людей, которые наскучили друг другу. Хотя все же есть, поверь моему опыту: еще больнее вообще не любить.