Он поехал в мотель «Альпы» и снял номер, выходивший не на дорогу. Спросил у девушки на стойке, где тут можно вкусно, недорого и красиво поужинать, и она посоветовала заведение под названием «Корона»: «Поужинать можно, а вот завтраки у них отстойные». Хосе Куаутемок поставил машину напротив своего номера. Войдя, сразу же включил кондиционер на 60’ по Фаренгейту. Аппарат загудел, Хосе Куаутемок встал прямо под струю воздуха. Ох, вот оно, блаженство! Потом разделся и пошел в душ. Пока ждал, когда нагреется вода, из стока вылез таракан. Хосе Куаутемок наступил на него босой ногой. У кукарачи, у кукарачи в лапках вся пропала прыть. Таракан теперь лежал на спинке и перебирал лапками. Хосе Куаутемок потоптался на нем, пока не осталось только пятнышко горчичного цвета.

Снаружи послышался шум двигателя и хлопающих дверец машины. Хосе Куаутемок взял револьвер и подкрался к двери.

Посмотрел в глазок. Семья чиканос[10] — мама, папа и трое подростков — сняла соседний номер. Блин! В мотеле пусто, а этим приспичило поселиться рядом с ним. Если дети будут орать и не дадут ему спать, у него найдется шесть способов их утихомирить.

Он вернулся в ванную. Зеркало запотело от пара. Шагнул в душ и сразу же вспомнил про аппетитную худышку, бывшую толстушку Эсмеральду. Хорошо так вспомнил, по стойке смирно и шагом марш. Высоко поднялось древко в Эсмеральдину честь. Все-таки правильно, что именно с ней он раз и навсегда закрыл тему баб в своей жизни. Теперь он, чистый и ароматный, опять готов к смерти и крови. Он лег на кровать. Покрывало было кое-где прожжено сигаретами, а постельное белье чуть не расползалось от старости, но зато сияло чистотой, ни тебе слюнявых следов от предыдущих постояльцев, ни волос на подушках, ни пятен от месячных. Просто пятизвездочный отель.

Вскоре он заснул и проснулся в семь утра. Больше пятнадцати часов подряд давил на массу. На неверных спросонья ногах подошел к окну. Чиканосовской машины не было. Наверное, уехали рано утром. Перед другими номерами стояли два трейлера. На бортике кузова пикапа, припаркованного под боковым флигелем, собралась стая мексиканских сорок. Хосе Куаутемок любил этих черных птиц. Их пение, похожее на журчание воды в фонтане, поразило его с первого раза. Никто так не воркует, как сороки. Когда он будет вспоминать Акунью, ему неизменно будет приходить на ум это воркование.

В девять он оделся и вышел. Жара уже вилась над тротуарами. Через три часа на улице невозможно станет находиться. Он оставил ключ на ресепшене, сел в машину и поехал в центр. Пора позавтракать, а то больно проголодался. Надо опробовать уже эту «Корону». Сейчас он там перекусит и отправится блуждать вокруг дома Галисии. Может, сегодня повезет.

Он сел за столику большого окна. Официант оставил меню и ушел обслуживать остальных клиентов. По телевизору, висевшему на стене, передавали дурацкую воскресную программу. Ведущие орали как ненормальные, и какие-то девицы танцевали в нелепых шортах, выставляя напоказ вены и целлюлит. Сплошная суматоха и попса. Он взял с соседнего столика забытую кем-то газету и начал листать. Передовицу составляли новости про систему канализации, рекордную жару и победу местной баскетбольной команды над командой из Дель-Рио. Ни слова о бойне в Помирансии.

Просматривая объявления — пятнадцать лет исполняется дочери такого-то, в брак вступают такие-то, а у такой-то бэби-шауер, — он вдруг увидел, что по противоположной стороне улицы идет Галисия. Не в форме, один, без охраны, вид мечтательный. Хосе Куаутемок хорошенько присмотрелся. Да, точно он. Он нащупал за поясом револьвер, встал из-за стола и, не сводя глаз с цели, направился к выходу.

Петиметр — так ты назвал меня, папа, когда я захотел элегантно одеться на вечеринку в старших классах. Несколько лет подряд дед, мамин отец, дарил мне на день рождения деньги, и я накопил на голубую льняную рубашку, темно-синий пиджак и бежевые брюки. Я хотел произвести впечатление на одноклассницу, которая мне нравилась и вроде бы отвечала мне взаимностью: мы немного флиртовали. Она была не красавица, но улыбка у нее была чудесная. И к тому же она единственная обратила на меня внимание. Ты понял, папа? Единственная! Но нет, тебе обязательно нужно было принизить меня. «Чего это ты так разоделся, петиметр?» — выпалил ты без всякого снисхождения. Я не знал, что такое петиметр. Ты заметил это по моему смущенному лицу и отправил меня за словарем. Петиметр (от французского petit maitre: щеголеватый мужчина, одевающийся в женственной манере, франт). «Понял, кто ты такой?» — сказал ты. Ясно было, что ты имел в виду: «Вылитый пидор», а тебя, как мы прекрасно знаем, от геев тошнило. «Переоденься, а это выброси на помойку», — приказал ты. Я заикнулся о вечеринке и о девочке, которая мне нравилась. «Учись, чтобы женщины любили тебя за тебя самого, а не за тряпки».

Видимо, ты хотел преподать мне урок. Но ты не должен был обзывать неуверенного в себе подростка каким-то непонятным словом, фактически означавшим «голубой». А мне следовало наплевать на тебя, развернуться и уйти на вечеринку. Загулять с этой девочкой и через месяц лишить ее девственности в каком-нибудь мотеле. Пойдя тебе наперекор, я бы заслужил твое уважение. Но я чуть не плача поднялся к себе в комнату, снял новые вещи, повесил на вешалку и навсегда убрал в шкаф. Пристыженный, лег в постель и никуда не пошел. Девочка — ее имя стерлось у меня из памяти — решила, что я ее продинамил, и больше со мной не разговаривала.

Мне трудно это признавать, но мой младший брат всегда действовал более решительно и смело, и с женщинами тоже. Однажды, когда ему было тринадцать, мама отправила его отдать долг своей парикмахерше. Он пришел, как раз когда та закрывала салон. Она пропустила его внутрь и притворила дверь. Он отдал ей деньги, она положила их в ящик стола и заперла на ключ. Хосе Куаутемок уже собирался уходить, когда она взяла его за руку и утянула в подсобку. «Ты мне нравишься», — сказала она, усадила его на табурет и стала целовать. Потом спустила с него штаны, сама задрала юбку. Повернулась к нему спиной, взяла его член и ввела себе во влагалище. И стала двигать своими розовыми ягодицами взад-вперед. Хосе Куаутемок кончил почти сразу же, и она, почувствовав это, вскрикнула и содрогнулась.

Когда он мне это рассказал, я не поверил. Он ненавидел, когда его называли вруном, и потому предложил мне в следующий раз подсмотреть за ними. Так мы и поступили. Он зашел в парикмахерскую, а пять минут спустя я прилип к замочной скважине. Все оказалось правдой. Голая парикмахерша скакала верхом на моем брате.

Меня снедала зависть. Почему он, а не я? Воображаю твой ответ: «Потому что он блондин, а ты чернявый». Ты считал, что в нашей стране процветает «точечный» расизм. Во всех сериалах главные герои всегда были светленькие. В красивой рекламе снимали только белых. Такие, как я, смуглые люди с прямыми волосами и грубыми чертами, не вписывались в каноны красоты, статуса, власти. Только белая кожа гарантировала доступ в высшие сферы политики и общества. Но я отказываюсь думать, что парикмахерша спала с моим братом из-за этого. Просто он ей нравился.