Нет, в нормальной семье не должен один человек радоваться и веселиться, когда у другого беда, Люда хорошо усвоила это правило, еще когда училась в третьем классе. Тогда бабушка легла в больницу на плановую операцию по удалению желчного пузыря. Как раз на это время пришелся Людин день рождения, и отмечать его не стали. Люде до сих пор было немножко стыдно, что она не сразу поняла, почему ее лишают праздника, и по образному выражению мамы позволила себе топнуть ножкой. Тогда, кажется, она впервые испытала на себе все прелести бойкота. Вера пыталась за нее заступиться и даже подарить подарок, но мама не позволила. «Один пропущенный день рождения ничего не значит по сравнению с формированием правильных жизненных принципов, Вера, – сказала мама, – ребенок должен понимать, что семья – это единое целое, единый организм, беда каждого – это общая беда. А что она подружек пригласила, так это, знаешь ли… Подружки приходят и уходят, а родители остаются».

Люда тогда несколько дней проплакала в подушку, наказание представлялось ей жестоким и не то чтобы несправедливым, но каким-то несуразным, что ли… Не могла она постичь своим детским умом, как отмена праздника поможет бабушкиному выздоровлению, тем более что операция была плановая, прошла успешно и бабушкиной жизни ничто не угрожало. Потом только, уже взрослой, поняла, что дело не в этом.

Разве Льву будет приятно узнать, что, пока он сидел в психбольнице, возлюбленная одной рукой писала ему страстные любовные письма по двадцать страниц, а другой жила на полную катушку? Блаженствовала на природе, пропускала сквозь себя мироздание, в то время как Лев томился взаперти? Хорошо это будет? Конечно, нет! Так что Дщерь пусть живет как хочет, Лев уже привык к ее выкрутасам, а Люда разделит с ним судьбу настолько, насколько это возможно в данных обстоятельствах.

* * *

В лифте я думаю, надо не забыть сказать Паше, что его любимого генерала собираются лечить инсулином, и только перед входной дверью, достав ключи, вспоминаю, что Паши больше нет.

Такое со мной началось после сороковин. Увлекаюсь повседневными делами и забываю, что муж умер. Например, когда перегорает лампочка в люстре, я не иду за стремянкой, а думаю, вот Паша придет со службы и поменяет. Или если вдруг в мясном отделе выбрасывают печенку, я становлюсь в очередь, потому что Паша ее любит. А потом вспоминаю, что больше он ее не поест, и отхожу, к радости позади стоящих.

Если мне в тексте по специальности попадается сложное место или описываются варианты хирургического лечения, я поднимаю глаза от книги, чтобы уточнить у Паши, и только через несколько секунд понимаю, что он ничего мне не ответит.

Однажды мой мозг настолько запутался, что я решила попросить Пашу, чтобы отвез меня на кладбище…

Это немножко похоже, как поднимаешься по лестнице в темноте, заносишь ногу на следующую ступеньку, а ее нет. Или, может быть, так чувствует себя дворовый пес. Хочется убежать в прекрасный мир воображения, но цепь здравого смысла постоянно возвращает в будку реальности.

Поэтому я не разговариваю с пустым стулом, на котором раньше сидел Паша.

На тумбочке возле его половины кровати лежит руководство по хирургии щитовидной железы. Кончик фантика от «Мишки на Севере», исполняющего роль закладки, торчит из самого начала томика. Когда мы выходили из дома, чтобы ехать в аэропорт, муж вдруг вспомнил, что не успеет сдать книгу в срок. «Позвони, пожалуйста, в библиотеку, чтобы продлили, вернусь – дочитаю», – сказал он.

Я позвонила, но он не вернулся. Продленные сроки тоже давно вышли, но книга лежит здесь не ради иллюзии, что он когда-нибудь все-таки ее дочитает. Я здравомыслящий человек от природы, плюс еще немного дышу испарениями нейролептиков на работе, так что реальность не выпустит меня из своих цепких лап. Никаких надежд не питаю, никаких магических связей не вижу, просто физически не поднимается рука убрать книгу в сумку и отнести в библиотеку.

Может быть, завтра, говорю себе я и ложусь на кровать. Мы купили ее в комиссионке, как только вернулись с Севера, роскошное сооружение с резной фигурной спинкой. Деревянные драконы и гирлянды в самое сердце поразили нас, дикарей, всю жизнь проспавших на диване со старым списанным биксом Шиммельбуша[1] вместо одной ножки, так что мы даже на цену не взглянули. Валялись потом, с детской радостью раскидывая руки и ноги, и мечтали, как будем спать на этой кровати в старости, разбросав по ней свои артритные косточки. Теперь косточки буду разбрасывать я одна, и к этому мне еще придется привыкнуть.

Так странно, что люди уходят, а вещи остаются. Возможно, наши далекие предки делали пирамиды и курганы вовсе не из наивной надежды, что имущество покойного будет служить ему и в загробном мире. Может, им так было легче осознать, что человека больше нет, и, сгружая принадлежащие ему сокровища в могилу, они пытались убедить себя, что жизнь с его уходом стала иной, а не течет своим чередом. Или просто хотели избавиться от грустных воспоминаний… Во всяком случае, если бы в этом не было внутренней потребности человека, обычай бы не прижился и не сохранился вплоть до наших дней, хоть и в сильно редуцированном виде. Да что там, я сама положила в могилу Паши его часы. Бессмысленная вещь, которая точно не пригодится в загробном мире, ведь там вечность, времени нет. Просто это был мой первый подарок мужу, и он с ним не расставался, правда носил в кармане, а не на запястье. Когда работаешь хирургом, на руках не должно быть ничего лишнего.

В отличие от большинства врачей муж не был суеверен, но часы любил и без них чувствовал себя неуютно. Он бы обязательно взял их с собой, но накануне командировки отдал почистить механизм, и ко дню вылета они еще не были готовы. Мы решили, что ничего страшного, и ошиблись. Виню ли я себя за это? Может, да, а может, нет, сама не знаю. В любом случае я ничего не могла изменить.

Я никому не сказала, что забрала часы из мастерской на следующий день, как узнала о гибели мужа. Это поступок психопатки, а не любящей жены, но я вот пошла. Достала квитанцию из рамы зеркала в прихожей, куда мы с Пашей втыкали подобные штуки и записочки для памяти, и отправилась в часовую мастерскую. Меня бы извинило, если бы я надеялась на ошибку, что муж на самом деле жив, но нет. Я сразу знала, что его смерть – это правда, и чуда не будет. Я даже не думала о том, что если выпаду из размеренного ритма жизни с работой, домом и часовыми мастерскими, то у меня уже никогда не хватит сил вернуться обратно. Не знаю, зачем я пошла, наверное, просто хотелось постоять в очереди рядом с людьми, у которых все в порядке. Еще я думала про обручальное кольцо. Муж не носил его на руке по той же причине, что и часы, но и в кармане не таскал, боялся потерять из-за маленького размера. Кольцо лежало в шкатулке с драгоценностями, на каковую торжественную роль у нас была назначена жестяная баночка из-под чая, и как-то Паша сказал: «Когда буду умирать и станет ясно, что больше я уже не подойду к операционному столу, дай мне кольцо или сама надень, если я буду уже не в силах. Я хочу, чтобы меня в нем похоронили. Но поторопись, потому что у тебя не получится нацепить его на мертвый скрюченный палец».