Зима подобралась незаметно. Намела колючего снега, замела редкие тропки, натоптанные десятками усталых ног. Солнце, еле показавшись над горизонтом, замертво падало без сил обратно, оставляя людей с тоскливой темноте.

Выходя с фермы, Прасковья не сразу заметила в темноте щуплую фигурку.

— Ох, бабоньки, темень-то какая, жуть! Ты, Пашка, дорогу нам подсветишь, поди? Вон глаза-то как горят! — звонким визгливым голосом подначивала Прасковью толстая Пузаниха.

Фигурка метнулась из темноты, налетела на Прасковью, как коршун:

— Ах ты, паскуда! Мало тебе Кольки было, ты и этого мужика увести у меня решила! Ах ты, б. дь, — верещала Ирина, таская Прасковью за волосы прямо перед толпой доярок. — Я тебе покажу, как под чужих мужиков ложиться!

Оторопевшая сначала Прасковья начала бить, не глядя, по всему, до чего доставали руки. Бабы с трудом растащили сцепившихся женщин.

Ирина сбежала обратно в темноту и метель, поминутно оборачиваясь и выкрикивая ругательства.

Прасковья тяжело отдышалась, обвела глазами притихших баб и кинулась со всех ног к дому.

Вечером в доме было тихо. Санька усадил ребятню за книги, Ванятка, младший, терпеливо чертил каракули на листках старых тетрадок, Ольга растопила печь и месила тесто.

Прасковья молча сидела на колченогом табурете и невидящим взглядом утопала в пляшущем огне. Вспоминался ей Колька, недолгая с ним семейная жизнь, букетики полевых цветов. Сгорали воспоминания в жаркой печи, коптились и чернели, растворяясь с каждым отсчётом настенных ходиков.

В сенях громко забухало, шумно сморкнулось, и в избу вошел председатель, принеся с мороза облако холодного пара.

— Вечер добрый, бабоньки. Можно ли?

— Проходи, Иван Степаныч. — Ольга обмахнула табурет и пододвинула его ближе к председателю. Тот нерешительно помялся на пороге, кряхтя, выудил ноги из огромных валенок и уселся напротив Прасковьи.

— Ну, как вы тут справляйтесь-то?

— Да ничего, живем, слава Богу, — отозвалась Ольга.

— Тут, бабоньки, дело такое… Не выделил район вам пока дотацию на дом. Придётся ещё потерпеть.

— Ну что ж делать, потерпим.

Повисло неловкое молчание, председатель прокашлялся, смял шапку.

— Ну пойду я, бабоньки.

Ещё потоптался и наконец решился.

— Пошептаться бы мне с тобой, Паша.

— Да говори уж, чего там, — глухо прошептала Прасковья.

— Да бабы тут судачат, — завел председатель, смущённо оглянувшись на Ольгу. — Ты бы не связывалась с Егором-то, сама знаешь, ненадёжный мужичонка, обидит тебя. А ты и так уже горя хлебнула через край…

Прасковья, не дослушав, приподнялась с табурета, уставилась на председателя недобрыми глазами и, приблизившись к нему вплотную, больно ткнула пальцем в грудь.

— А ты чего это, Иван Степаныч, забеспокоился вдруг. Как дом мне поставить — так потерпите, а как бабьи сплетни собирать — так пожалста! А? Или хочешь чего? А что, баба молодая, одинокая, никому не откажет, да!? Так у тебя жена вроде есть, кобель старый! Или мне ей рассказать, как ты тут вьёшься?!

Прасковья сорвалась на крик, ребятня испуганно столпилась в дверном проёме, а Ольга охнув, прижала ладони к щекам:

— Паша! Паш! Опомнись! Ты что такое несёшь-то!

Председатель крякнул от неожиданности, задом попятился к выходу и, на ходу пихая ноги в валенки, выбежал, громко хлопнув дверью.

Прасковья обвела взглядом притихших домочадцев, схватила платок, шубу и вылетела вслед за председателем.

На крыльце долго вдыхала морозный воздух, пыталась унять дрожь в коленях и колотящееся сердце. В конце концов медленно двинулась в сторону егорова дома.

Кожа на спине Егора была тонкой-тонкой, усеянной конопушками и редкими волосинками. Прасковья нежно вела пальцем по торчащим рёбрам и лопаткам.

— Егор.

— Мм?

— Спишь?

— Сплю.

— Егор, про нас вся деревня уже судачит. Пора может съехаться уже? В глаза смотреть людям стыдно.

— Так не смотри.

— Егор!

Егор кряхтя повернулся к Прасковье и потер сонные глаза:

— Чего ты прицепилась ко мне, как репей? Я ж тебе не обещал ничего вроде. Ходишь — ходи, не гонит никто. А жить-то с тобой зачем? Мне и так неплохо. Тем более, прицеп у тебя. Пришла, так спи давай.

И снова отвернулся..

Прасковья забилась в угол кровати, ошарашено смотрела ему в спину, а когда тот начал похрапывать, тихонько встала, оделась и бесшумно вышла, притворив хлипкую дверь.