— Спасибо тебе, Прасковья, — голос тоже растерял свою силу, шуршал, как бумага под пашкиной ручкой.

— Ты чего это в платке лежишь.. — Сдуру ляпнула Прасковья. И тут же прикусила язык.

Ирина промолчала, опять спрятала глаза, а Прасковья выскочила вон.

Ночь тянулась бесконечно. Прасковья сначала ворочалась в кровати. Потом не выдержала, сунула ноги в домашние валенки, накинула шаль и вышла в кухню.

— Чего не спится тебе, заполошная, — проворчала Ольга, выходя вслед и аккуратно прикрыв дверь в комнату. — Хоть чайник что-ли поставь.

Сама налила воды, разожгла плиту и села напротив сестры.

— Сама натворила делов, сама теперь и маешься. — Вздохнула Ольга, глядя в тёмное окно.

Прасковья аккуратно накрыла ладонями руку старшей сестры:

— Оль, что ж делать-то теперь? Жить-то как? Подскажи. — И шмыгнула громко. — Видела, какая она? А Пашка там один совсем. А случись что с ней… Она ж его не покормит, не доглядит…

— Умирает она, Паш.

Ольга не отрывала глаз от окна, но и руку не убирала. Думала долго.

— Чёрствая ты стала, Паша, как сухарь. На людей кидаешься, слова доброго не скажешь. А сухарь-то водой только размочить можно. Ты б поплакала хоть, глядишь, и размякла бы. А чтоб плакать, так жалеть надо. И не себя жалеть, вокруг посмотри, хуже тебя люди живут.

Сказала, тихо встала и ушла в комнату.

На плите давно уже исходил паром закипевший чайник, а Прасковья всё сидела и сидела, глядя в одну точку перед собой.

Спозаранку она отправилась в контору.

— Можно? — робко постучалась в дверь председателя.

— Заходи, Прасковья Ивановна. С чем пришла? Не выбил я тебе ещё помощь на дом, уж прости. Завтра снова поеду в райцентр. Есть ещё мыслишка, куда обратиться.

— Не за тем я, Иван Степаныч, — перебила его Прасковья. — Извиниться хотела. Ну за… за тогда, вобщем.

Председатель долго молчал, разглядывая тёмный штакетник за окном. Потом вздохнул:

— Да ладно тебе, Паша. Дело прошлое. Я не понимаю, разве ж..

Потом заглянула на ферму, долго там ругалась с бригадиром, но выбила себе неделю отгулов.

Дома зарубила курицу, собрала целый мешок овощей, молока, масла и, пыхча, еле дотащила всё до ирининого дома.

Пашка был в школе. Ирина спала, не проснулась даже на стук. Прасковья деловито растопила печь, сварила жиденькую куриную похлебку и растормошила Ирину.

— Паша, ты чего здесь?

— Просыпайся давай, есть сейчас будем.

Усадила Ирину на взбитые подушки и принялась кормить с ложечки, дуя на горячий суп.

Ирина сначала пробовала слабо отбиваться, но потом сдалась.

— Ну вот, давай ещё за Пашку ложечку. Ну вот, весь суп и съела. Сейчас баню протоплю, помоем тебя. А то с больницы не мылась еще..

Ирина внезапно схватила Прасковью костлявой рукой и зашептала ей в лицо лихорадочно:

— Паша, Пашенька. Ты прости меня за все, Паш. Не бросай только Пашку моего. Он хороший, он умный, сам всё умеет. Он тебе обузой не будет никогда. Не бросай только!

Прасковья оторопела и забормотала:

— Да как же… Да кто ж мне его… А ну перестань! Мы тебя выходим, на ноги поставим! Сама будешь парня подымать! Нечего мне тут!..

— Обещай, Паша! Один он останется, нет у него никого совсем, Анютка только! Родная кровь всё ж-таки. Обещай мне, Паша!

Ирина протянула до мая.

Прасковья в обед забежала покормить её обедом, суетливо наполнила тарелку.

— Ирина! Просыпайся. Меня на полчаса только отпустили, сейчас тебя покормлю быстренько и…

Что она умерла, Прасковья поняла, как только взглянула в изможденное лицо. Оно было страшным от болезни, с заостренными скулами, пропавшими сухими губами, но тогда в нем ещё теплилась жизнь. А теперь, избавившись от постоянной, изматывающей боли, Ирина походила на манекен из районного универмага.

Прасковья выронила тарелку и выбежала из избы.

Поля не налились ещё травой и цветами. Пахло слежавшейся плотной землёй и скорбью. Перед воротами кладбища Прасковья привычно замешкалась и перекрестилась.

Хоронили Ирину рядом с родителями. Собралась, казалось, вся деревня. Люди стояли без речей, понурив головы. Прасковья нарвала где-то ранние ландыши и теперь плакала тихонько, закрываясь их пахучими колокольчиками. Пашка стоял молча, глядя, как люди в последний раз прощаются с его матерью. Но, когда крышку заколотили и начали спускать гроб в могилу, не выдержал, вырвался из ольгиных рук и чуть не полетел следом.