Он каждый раз чувствовал, что это место не для него и вряд ли подходит для ребенка. Я поневоле улыбнулась. Я усадила их за столик в одном ресторане, где у меня была знакомая официантка, и сказала сидеть там до конца моей смены, то есть пару часов. Не могу даже сказать, что я в тот момент в них разглядела. Что-то резко выделявшее их из толпы, какую-то внешнюю неправильность. А потом я вдруг подумала, что судьба может перестать ходить по заколдованному кругу, что есть выход и убежище. Но я опять ошиблась.

Я пытаюсь завести эту чертову колымагу, но она не слушается. Несмотря на холод, я взмок, как вьючный осел. Как я это допустил? Каким дураком надо быть, чтобы привезти их сюда? Упрямым, позорным дураком. Притащил их в такую глушь, в такую дыру, что едва найдешь на карте, и чего я ожидал? Что она станет похожей на мою мать — доброй, сердечной, трудолюбивой? Она же противится любому правилу, того и гляди сбежит! Или что малыш вырастет таким же парнем с севера, как я? Фэй никогда здесь не бывала. Она и представить себе не могла, в каких условиях мы выросли и как я живу. Она вручила мне малыша, даже не зная толком, куда я его привезу. Она сказала, что, даже если он окажется в аду, там будет не хуже, чем в Нью-Йорке. Что я мог сказать женщине, стоящей на пороге смерти? Что вырос в лесу? Выслеживал дичь и охотился, и мечтал лишь быть во всем похожим на отца и на Коула, ни перед кем не держать ответа, тогда как брат искал книг и все новых и новых знаний? Он как-то сказал мне, что я живу в узком мирке, что я заперт в нем, как в тюремной камере, и даже не пытаюсь искать выход, потому что я трус и боюсь цивилизации. В тот раз мы даже по-настоящему подрались, я был младше его, но крепче и поставил ему неслабый фингал, папе пришлось нас разнимать. Я злился, что брат такой зазнайка, а ведь он умел любоваться первым лучом весеннего солнца, красотой озерной ряби… Я же только бравировал силой, чтобы доказать отцу, что я настоящий мужик. Хорош мужик — побоялся остаться с малышом в городе, где он родился, в его родном городе, родине его матери. Много лет спустя она написала мне, что у нее нашли рак, и такой запущенный, что лечить бесполезно. Вряд ли она доживет до конца года. Она попросила меня приехать как можно скорее. Я мог знать, что она отдаст мне мальчика, который был не совсем моим сыном и рос без меня. По закону он был моим, потому что я признал его при рождении, но в глазах людей я был отцом никудышным, отсутствующим отцом, тут же вернувшимся к себе на Аляску. Мы поженились в ее больничной палате — так она захотела. Она лежала бледная, словно уже умерла, а я стоял в наспех купленном костюме, который на мне едва сходился, так что она при виде меня чуть не засмеялась, только смех был похож на хрип. И рядом с нами — малыш, ничего не понимающий, ошарашенный близостью трагедии, смерти, которую он даже не мог себе представить, а тут еще какой-то отец, свалился неизвестно откуда. Она все заранее обговорила со своим адвокатом. После ее кончины я получил опеку над малышом, он был совершенно ошеломлен случившимся, замкнулся и ни на что не реагировал. Я также получил приличную сумму, которую она унаследовала. Несколько месяцев длилась жестокая тяжба. Мать Фэй задействовала своих адвокатов, чтобы забрать у меня ребенка на том основании, что она его единственная родня, а собственный отец никогда о нем не заботился. Я знал эту женщину только по рассказам Фэй и не совсем понимал, как мать и дочь могут так ненавидеть друг друга. Суд встал на нашу сторону, Фэй достаточно ясно выразила свою волю, ее нельзя было оспорить. Я покинул Нью-Йорк, предварительно отправив домой чемоданы с книгами, учебниками и одеждой по крайней мере на два года вперед, и увез малыша с самыми дорогими вещами его матери, которые уместились в две жалкие картонные коробки. Взятая напрокат машина и в ней два незнакомых друг другу человека, которым не о чем говорить, которые боятся друг на друга смотреть. Он считал меня своим отцом, а мне эта ложь разъедала печенку. Я поклялся ей, что никому и никогда не открою правду, пока малыш не достигнет совершеннолетия. Не зная, что делать с ребенком, я решил повторить путь, который привел меня к его матери, только в обратном направлении. Мы проехали по всем Майерам, которые помогали мне много лет назад. Я хотел показать ему, что, какой бы страшной и гулкой ни была образовавшаяся пустота, ее можно заполнить человеческим теплом — заполнить постепенно, как мерный градуированный стакан, по сантиметру. Дурацкое решение, но другого у меня не было, я не мог предложить ему ничего лучше. Родители к тому времени давно умерли, нас никто не ждал.

В конце концов, устав от такого привычного мне отчаяния, я заснула в кресле Томаса. Неужели когда-нибудь и лицо малыша сотрется в моей памяти, потускнеет, как стало тускнеть лицо Кассандры? Размытые очертания, контур и тщетные потуги вспомнить. Смотри, ты ее забываешь, ты даже не способна хранить верность ее памяти. Малыш еще четко стоит у меня перед глазами: узкие плечи, острые коленки, тонкие запястья, которые делают его похожим на кого угодно, только не на внука дровосека, готового принять эстафету у нескольких поколений сильных и бесстрашных мужчин. Малыш — настоящая загадка. В кого он пошел? Откуда его интеллектуальные способности, такие ненужные в здешних местах? Редкая экзотическая птица, которую я выпустила на волю, в дикую среду без защиты, без шанса выжить. А мальчик мне верил, нашептывал мне свои тайны, о которых не ведал его отец, когда мы залезали с ним вдвоем под его высокую большую кровать, спускали простыни до пола и сидели там, как в палатке. Тайной было то, как он относится к этому силачу, который жил с нами в одном доме, к бородатому великану, словно сошедшему прямиком из сборника мифов и способному одним ударом топора расколоть бревно толщиной с балку, принести на плече полтуши лося или сразить медведя одним выстрелом наповал, если надо защитить своих. Этот потомок титанов не умел говорить, потому что его заколдовала ведьма с одного скалистого острова в Средиземном море, и страшное заклятие не дает ему открывать свое сердце, иначе те, кто ему дорог, обратятся в камень. Мне нравилось, как мальчик переиначивает историю, как он художественно приукрашивает инцидент с несостоявшейся встречей отца и сына и все равно надеется, что однажды Бенедикт расскажет ему о том, как он познакомился с его матерью, расскажет об их любви и, главное, объяснит, почему он их оставил. Как будто все можно объяснить.

Я резко проснулась: чья-то мозолистая, грубая ладонь зажала мне рот. Увидела багровую рожу Клиффорда в нескольких сантиметрах от своего лица.

«Привет, Бесс. Что, скучаешь в одиночестве?» Он наваливался, придавливал меня всем телом, левой рукой сжимая мне оба запястья, а тем временем правой расстегивал себе брюки. «Сейчас ты у меня получишь, милочка, — все, что недополучила от Бенедикта!» Я пыталась укусить его, подтянуть колени, оттолкнуть это неправдоподобно тяжелое, мерзкое тело, но он не разжимал хватку и все шарил, раздвигал, совал пальцы под одежду, расстегивал молнии, пытаясь добраться до кожи. Я отчаянно уворачивалась и закрывалась, хотя он надавил мне локтем на грудь, пригвоздив меня к стулу; все равно он был куда мощнее меня. Однако ему все же пришлось на миг отпустить мне руки, чтобы стянуть с меня брюки. Что случилось в этот момент? Какая доля моего мозга взяла управление на себя? Какая часть тела все же отказалась ему уступать? Я попыталась нащупать то, что раньше заметила возле камина. Клиффорд тем временем сопел и хрюкал, заранее предвкушая скотское торжество. Наконец моя ладонь ощутила сталь, холодную и почему-то успокаивающую, потом — поверхность деревянной рукоятки, и когда та прочно легла мне в руку, я размахнулась и ударила. При первом ударе в висок он посмотрел на меня ошеломленно, почти как ребенок, у которого вдруг отобрали игрушку. Кровь потекла ему в ухо, неожиданно темная и густая. Вторым ударом орудие пронзило ему шею, не встретив никакого сопротивления. Я воткнула его до упора, стукнув ладонью по торцу, со всей накопившейся во мне яростью, и почувствовала, как тело обмякло и стало заваливаться. Клиффорд смотрел в одну точку — пристально, не моргая, не говоря ни слова. Неизвестно, что он увидел там, за невидимой чертой, и стала ли от этого смерть легче.

Много лет мы ничего не слышали о Лесли. Даже узнать, куда он исчез, оказалось невозможно. Он словно испарился. Я навел справки: оказалось, что он не брал свою пенсию по инвалидности. В Департаменте по делам ветеранов сведений о нем не нашлось. Я думал, что он умер и его тело лежит где-то неоплаканным, как все те, кого мы оставили на войне. С Мартой я об этом не заговаривал, тема стала запретной. Она каждый день ходила в церковь, пела и все молилась, как будто молитвы могли вернуть ей сына. Думаю, именно тогда я перестал в Него верить. Вера в Бога так долго поддерживала меня в юности, потом во время войны и даже тогда, когда я пытался навести хоть какой-то порядок на улицах. А потом вдруг я просто перестал о Нем вспоминать. Бог молчал. Я продолжал по воскресеньям ходить в церковь — не хотелось добавлять Марте еще одно огорчение, но мыслями витал далеко от церковных стен, от песнопений, от раскачивающихся тел. Я боялся забыть собственного сына и в свободное время помогал ассоциациям ветеранов, всяким инвалидам и калекам войны в Персидском заливе и всех современных конфликтов, блицкригов, с их технологиями «войны практически без потерь», единичные жертвы, по статистике министерства обороны, армии, морской пехоты. Погибала лишь горстка солдат — какой прогресс по сравнению с двумя мировыми войнами! Вот чем пичкали общественное мнение. За каждой цифрой всегда стояла семья и пустота, которую ничем не заполнить. Никого это по-настоящему не волновало, даже президента Соединенных Штатов в его Овальном кабинете. Как-то я взялся помочь одному бедолаге из штата Вирджиния. Ему раздробило ноги в Афганистане, а администрация каждый год требовала подтверждения, что он не может ходить. И вот я случайно наткнулся на бывшего коллегу. К тому времени я оставил поиски сына, а тут вдруг — нежданные вести. Коллега сказал, что обнаружил его в Хантс-Пойнте, когда расследовал тамошнюю сеть проституции. Лесли звали теперь по-другому, или, вернее, новое занятие дало ему новое имя. Его теперь величали Мэйджик, потому что он как бы продавал волшебство, дурь, иллюзию, чтобы запудрить мозги, а попросту говоря — наркотики во всех возможных формах. Его закрыли после какой-то бандитской потасовки, и в коридоре полицейского участка Саундерс узнал все ту же смазливую мордашку, что когда-то улыбалась со снимка на моем письменном столе — лицо у сына изменилось мало. В тот же день Мэйджик вышел на свободу, благодаря одному адвокату из дорогих кварталов. Видимо, у него были хорошие связи и он стал важной шишкой в своей среде. Я ничего не сказал дома: Марта умерла бы со стыда. Прождал целый год, прежде чем решился поехать в Нью-Йорк. Я солгал собственной жене, сказав, что еду на встречу ветеранов в Нью-Джерси, и сел на автобус. Ехать было достаточно долго, так что я успел хорошенько обдумать постигшее нас несчастье. Сам собой напрашивался вывод, что это мое везение рикошетом ударило по нему и вернуло домой искалеченным внутри и снаружи. Добравшись на место, я поселился под чужим именем в одном из тех нестрогих отелей, где не спрашивают, откуда ты явился, и стал день за днем ходить вокруг полицейского участка, удаляясь все дальше и дальше. Я расспрашивал всех, кого встречал, и задавал слишком много вопросов для этого района, слишком много вопросов для старого человека. Меня могли убить десятки раз, и, возможно, я именно этого и ждал, стараясь переломить удачу. Я мог исчезнуть, и никто бы не узнал как. Я оставлял свой номер телефона во всех барах, во всех продуктовых лавках квартала и на всевозможных cтолах и прилавках. Скажите, чтобы он позвонил мне, это важно. Но каким он окажется на самом деле? Я довольно четко представлял себе, что увижу, но все равно делал все это ради Марты, которая помнила, как баюкала своего единственного сына на груди, и не могла понять. Шесть дней спустя раздался телефонный звонок. Голос был не его, а какого-то мальчика, который старался казаться старше своих лет. Мэйджик назначал мне встречу на следующий день в Сентрал-парке в семь часов вечера, а до этого чтобы я сидел и не рыпался. Я отправился на встречу, все еще надеясь, что смогу вернуть своего сына. Возможно, Бог еще не совсем покинул меня, потому что я взял с собой личное оружие. Неизвестно, может быть, вместо сына мне встретится дьявол. Лесли появился гораздо позже назначенного срока, когда я уже собирался уходить. Поврежденное колено делало его походку какой-то развинченной, немного развязной. И даже в этом виделся какой-то шик. Он был все еще очень красив, но, верно, немало всего перепробовал, пока не выбился в начальники. Кожа серая, землистая, зубы совсем не те, что когда-то сверкали молодой улыбкой. Татуировки покрывали его от затылка до подбородка и ясно говорили, кто он и чем занимается. Он встал, держа дистанцию, прищурив глаза, с вызовом вскинув голову и выставив подбородок, и спросил, чего мне надо. Господь Бог, я и сам этого не знал. Я хотел увидеть сына, а не бесстыжего наркодилера. Я обратился к нему по имени и сказал, что мать ждет его и надеется на возвращение, что она растила единственного сына не для того, чтобы он травил людей. Он сплюнул на землю и ответил, что у него есть бабки, дурь и шлюхи, что его все боятся, а Лесли давно умер. Что если меня достал артрит, то он продаст мне пару доз, а нет — так проваливай, дедок, на фиг вместе со своей старухой. Не знаю, почему я достал оружие. Не знаю, почему вскинул его, почему выстрелил без предупреждения в своего сына. Наверно, я четко увидел свой собственный крах, захотел перечеркнуть его, заставить замолчать. Кто-то должен был это сделать, и именно я должен был положить ему конец, ибо нельзя перекладывать такое бремя на других. Я отпустил этого сына ходить по земле, я не сумел уберечь его и наставить на путь истинный, и теперь по моей вине, по моему недосмотру он травил других сыновей. Я убил его, и не знаю, что бы я сделал дальше, если бы внезапно не появилась она.

До дома Томаса оставалось совсем немного. Я не спешил: во-первых, по снегу трудно пробираться вперед, а потом, еще хотел дать Клиффорду время доделать все делишки. Не хотел видеть, как он ее трахает, не мое это. Лучше просто посмотреть на нее потом, как он все кончит, как собьет с нее спесь. Увидеть ее жалкой, униженной, поставленной на место, просто сучкой, которая даже плевка в лицо не стоит. Я всегда говорю: бабам надо периодически напоминать, кто главный. Поэтому я не спешил, и когда подошел к дому, звуков оттуда никаких не раздавалось. Я подумал, что он, наверно, уже кончил и что, может статься, эта история просто так не сойдет. Придется же как-то объяснять Бенедикту, чего это она в таком виде. И еще ей самой доходчиво втолковать, чтоб не вздумала говорить правду. Я вошел в дом, дверь была приоткрыта. Клиффорд лежал на полу. Даже штаны не натянул, а уже завалился спать — вот балда. Девки я не увидел; наверно, где-нибудь хнычет в углу. Я сказал Клиффорду: «Ну что, вставил ей как надо?» Он не ответил. Я подумал, что он, видно, крепко придавил, только странно, что не издает ни звука, хотя обычно-то храпит как трактор. Я подошел ближе, на полу была липкая лужа. Я достаточно повидал в жизни, чтобы безошибочно определить, что разлито. Я схватил его за плечо и развернул к себе лицом — он был мертв. Лежал с открытым ртом и широко раскрытыми глазами. Из горла торчало Томасово долото. Тут я здорово разозлился. Единственный мужик на всю округу, с кем можно было поговорить! И надо же — дохлый. Я огляделся по сторонам и вычислил, где девка: забилась в дальний угол, руки все вымазаны кровью Клиффорда. Смотрит затравленно, прямо как заяц, попавший в луч фар. Я ей сказал: «Завалила Клиффорда! Ну что, рада теперь?» Она не ответила. Я пошел на нее, пока не встал вплотную, морда к морде, так что пришлось ей все же посмотреть на меня, и стал орать: «Мало того что ты погубила мальчонку, хочешь теперь угробить тут всех одного за другим?» Она сказала только: «Я все знаю, Коул». «Что — все?» — переспросил я. Хотя и сам мог легко сообразить, о чем она. Тут-то мне стало ясно, отчего она так презрительно все это время на меня смотрела. Я еще больше разозлился. Смотрит, видите ли, она на меня с презрением, свысока — как смотрели все: и мой адвокат, судьи, и присяжные, и охранники, и даже мужики в тюряге, которые были ничем не лучше меня, но туда же, били меня, навешивали, чтобы проучить как следует. Как будто я чудовище, а я ничем не хуже их. На самом деле никто никогда не пытался меня понять, кроме Клиффорда, конечно. И уж точно не ей меня судить, этой девке, которая не сумела даже толком обслужить Бенедикта и его мальца. Я пока не знал, как с ней поступить, главное, не дать ей поломать всю мою налаженную жизнь. Я же так все придумал, нашел идеальное место, столько лет здесь обустраивался — не для того, чтобы меня вышвырнула отсюда какая-то бабенка, ну уж нет. Теперь я даже не мог вызвать полицию, чтобы они ее закрыли за убийство Клиффорда, поэтому решил, что лучше всего уладить дело по старинке, как сделал бы и сам Клиффорд, если бы она его не пришила. Только надо все хорошо продумать и, главное, быстро, пока Бенедикт не заявился. Я отступил назад, взял ее на прицел, приказал встать и идти к выходу. Одному из нас суждено было погибнуть, и с чего бы погибать именно мне. Ведь могла же она наложить на себя руки от переживаний — что убила человека или что потеряла ребенка, надо просто ей слегка помочь. А Бенедикт в такое вполне поверит, и тогда мы заживем с ним вдвоем нормальной жизнью, почти как прежде. Она встала, даже не пикнула, может, решила, что я поведу ее домой. Я мотнул стволом в сторону двери. Она надела ботинки, кривясь от боли, и пошла впереди меня в своем жалком свитерке и штанах, которые все еще были расстегнуты. Она выглядела мельче ростом, чем обычно, и хромала. Я надеялся, что Клиффорд, по крайней мере, успел все сделать до того, как его пришили, но чего уж спрашивать. Да если честно, мне без разницы. Теперь я главный, я решаю, что и как будет дальше, и я решил заткнуть ее раз и навсегда. Она вышла на порог, я крепко сжимал ружье, потому что, если ей удалось переиграть Клиффорда, мне надо быть начеку. Я двинул ей по почкам прикладом, чтобы пошевеливалась. Она спустилась по ступенькам, ежась от холода, и я удивился, как такая хилая девка сумела-таки убить мужика.

Иногда совершенно очевидные мысли приходят в голову, когда занимаешься чем-то другим и совсем не думаешь над главной проблемой. Я проклинал чертов снегоход и Томаса, который уговорил нас купить его, а потом взял и исчез, и вдруг меня осенило. Если Бесс или малыш прячутся от бури, они могли укрыться только в его доме. И, словно эта простая мысль разом решила все проблемы, заурчал мотор. Глупо, но я воспрял духом. Тут явился старик Фриман — никогда еще я так не радовался его приходу. Он сказал, что Корнелии надоело сидеть взаперти и что он решил дойти до нас, проведать, все ли в порядке. Потом вроде он добавил еще, что для него эта зима уже лишняя, что не дело ему здесь оставаться, но я слушал вполуха. Я был тронут тем, что он пришел, но не стал ему ничего говорить, времени не было. Я только попросил его посидеть пока у нас, в тепле, потому что по возвращении мне может понадобиться его помощь. Корнелия вертелась у меня под ногами, тявкала, хватала зубами за перчатку, как делала с малышом. Я был не в настроении играть. Я привязал к машине лопату на случай, если придется расчищать дорогу, и уехал так быстро, как только мог, словно речь шла о спасении моей жизни; спасать их, может быть, я уже опоздал. Говорят, что, только теряя близких людей, ты понимаешь, как много они для тебя значили. Я потерял всех — Томаса, родителей, Фэй, Бесс, малыша. Как будто история подошла к концу и остается лишь захлопнуть дверь, в последний раз повернуть ключ в замке и покинуть это место, этот край, где зимой все сковано морозом, а летом так торопится жить. Затерянный, забытый край, где и человек забывает, кем он был раньше. И еще это край мужской и суровый, настолько суровый, что редкая женщина согласится здесь жить. Я прямо поверить не мог, когда она согласилась поехать сюда из невадской жары, а ведь она сама из Калифорнии, рыжеволосая девушка с золотистой кожей и таким грустным лицом, когда она переставала улыбаться, какая-то вся надломленная, ущербная, как битая фарфоровая чашка, но способная, если надо, вынести все и стоять твердо, как скала. В этом городе, который вызывал у меня даже большую оторопь, чем Нью-Йорк, вдруг появилась она — лукавый эльф с сигаретой во рту, полуангел, получертенок, не желающий выбирать свой лагерь. Я в тот момент дошел до точки, мальчишка со мной не разговаривал, и я решил все бросить, купить ему билет в один конец до Нью-Йорка и отправить к бабушке. В конце концов, вряд ли там ему будет совсем ужасно, мать не может быть таким чудовищем, чтобы дочь лишили ее общения со всеми потомками. Кто-нибудь станет его воспитывать, а я заживу по-прежнему. Стыдно, но я почувствовал облегчение. Бесс показала нам ресторан и велела дожидаться, а когда вернулась после работы, то потрепала малыша по голове, так что тот покраснел от смущения, и спросила меня, что я тут делаю с моим сыном. Мой сын. Забавно, но в ее устах эти слова вдруг приобрели смысл. Если судьба велела мне стать его отцом, значит, здесь есть какой-то смысл или умысел, пусть даже непонятный для меня. Я посмотрел на маленького Томаса, тот смотрел на Бесс и улыбался — впервые с тех пор, как мы покинули его родной город, и вдруг с бухты-барахты спросил у этой незнакомой девушки, какие у нее планы на ближайшие десять лет. «Поживем — увидим, — ответила она, — но я готова рискнуть и поставить по-крупному».

Можно застрелить человека на закате дня в самом сердце Нью-Йорка, и вас никто не увидит. Я и сегодня не понимаю, как она могла оказаться единственным свидетелем. Она вышла из-за дерева. Нереальное видение: леди из Верхнего Ист-Сайда посреди парка, где женщине не рекомендуется ходить одной, особенно если она увешана всеми атрибутами богатства. Я все еще держал в руке пистолет, но это не произвело на нее никакого впечатления. Мне не хотелось ее напугать. Я попросил ее позвонить в службу 911, сказал, что это я убил человека, лежащего на земле, но что ей бояться меня нечего. Я не плакал с тех пор, как родился Лесли, а тут слезы хлынули ручьем. Я хотел, чтобы гром разразил меня на месте. Она продолжала стоять совершенно невозмутимо и только спросила меня: «За что?» Думаю, она привыкла со всем справляться, и с мелкими заморочками, и с большими бедами, она была из тех, кого ничто не может удивить, и сочла такую ситуацию не примечательней всего прочего. Мне нечего было скрывать, и я рассказал ей все: про сына, лежащего на земле, и про его мать, которая никогда мне не простит содеянного. Я говорил с незнакомой женщиной так, как не говорил даже с Мартой, и все это время она слушала меня без малейшего страха. Когда мне не хватило слов, чтобы выразить, как я потерян и не знаю, куда идти, она подошла, взяла мою руку и один за другим разжала пальцы, сжимавшие рукоять. Потом она взяла оружие за ствол, положила в сумочку и отвела меня за руку, словно дряхлого старика, под сень деревьев. Я упирался, говорил, что не хочу уходить, что надо дождаться полиции, но она крепче сжимала мой локоть и повторяла, что оставаться нет смысла, что он все равно не воскреснет. Я оглянулся через плечо на лежащее позади тело. Я уже не понимал, зачем я это сделал. Да, он был преступник, но все же — реальный человек. Еще бы мог измениться, встретить правильного человека в правильный момент и понять, что он на ложном пути, и измениться, как меняются иногда к лучшему худшие из людей, и тогда свершилось бы величайшее, прекраснейшее преображение человека, и его мать восславила бы Господа. Я поступил жестоко, как велели принципы, которые помогли мне выстоять, я всю жизнь руководствовался законом. Закон не вернет мне сына. Все, что я создал, погибло. Может быть, Бог слишком много дал мне и счел, что будет справедливо и мне отдать Ему свое главное сокровище. Или Ему хотелось получить подтверждение любви — моей любви к Нему. Стемнело, и она повела меня к себе. Дом у нее был такой просторный, что наш домик мог бы поместиться в одной ее гостиной. Она объяснила, что за дело хочет мне поручить. Какая-то история о пропавшем мальчике, которого увезли на Аляску. Я ничего не понял. Решил, что она немного не в себе. Опять повторил, что меня надо сдать полиции и судить людским судом, прежде чем я предстану пред судом Божьим. Она ответила, что жена моя умрет от горя, если узнает, что ее муж убил ее собственного сына, пусть лучше думает, что это бандитские разборки, сведение счетов. И сохранит в памяти своего драгоценного мальчика таким, каким он был в детстве. В тогдашнем состоянии я не мог разобраться, права она или нет. Она сказала, что единственное, что искупит мой грех в глазах Бога, это если я помогу ей спасти внука. Логики никакой, но я уже ничего не соображал. Я остался у нее дома, она поселила меня в комнате своей дочери: среди кучи фотографий сначала рыжеволосой девочки, потом той же девочки, веселой и открытой, но уже подростком, и единственной фотографии молодой женщины на фоне университета, дальше — ничего. Я предположил, что эта незнакомая женщина тоже кого-то потеряла. Ни о чем ее не расспрашивал. Во всем ей подчинился. Удобно, когда все решают за тебя. Я, никогда никого ни о чем не просивший, переложил все решения на нее, словно нет ничего нормальней, словно она давно планировала нанять отставного полицейского с сыновней кровью на руках и отправить его на другой конец страны следить и охранять ее главное сокровище. Я покорно выслушал ее инструкции насчет того, что мне полагалось делать, прибыв на место, и что говорить, без малейшего возражения, послушно, как моя собака. Смерть Лесли осталась почти незамеченной, только по телевидению сообщили о том, что в Сентрал-парке обнаружен труп. Смерть дилера — кого это волнует. Все думают: туда ему и дорога, бандиту — бандитская смерть, одной гнидой меньше. Я думал, что меня найдут, опознают, я же не слишком скрывался, когда искал его, но кто мог догадаться, что старик способен уложить человека одной пулей в грудь? Расследования заводить не стали. Он был не в счет, никому не нужен, никому не дорог — и только нам двоим он был дороже всего.