— Правда.

Шеридан забирается в машину, и я закрываю за ней дверь.

Через минуту мы возвращаемся домой, в свои реальности. Она напевает песню Led Zeppelin по радио, что-то о девушке с любовью в глазах и цветами в волосах. Я молча запоминаю слова, чтобы потом найти песню и послушать ее, когда захочу заново пережить этот момент.

Протянув руку через консоль, я беру Шеридан за руку и подношу к своим губам.

— Я здесь для тебя, Розочка. Все, что тебе нужно.

Это не совсем «Я люблю тебя», но это самое близкое к тому, что я когда-либо говорил.

Она кладет голову мне на плечо, пока мы едем, и я эгоистично выбираю долгий путь домой, чтобы провести лишние четыре минуты рядом с Шеридан.

Время идет, дни пролетают быстрее, чем должны, и если я чему-то и научился в своей жизни, так это тому, что все хорошее рано или поздно заканчивается. И по моему опыту, самые лучшие вещи, как правило, сгорают в огне.

ШЕРИДАН

— Привет, малыш. Пожалуйста, скажи мне, что ты пришла сюда, чтобы почистить горох, — папа сидит в кресле на лужайке у маленького огорода возле гаража, две миски у него на коленях. — Здесь миллион этих маленьких хреновин.

Мой отец и его полезные увлечения — разительный контраст с его альтер-эго…

Мама и ее лучшая подруга детства сидят на кухне и беседуют за чаем улун и купленным в магазине кофейным тортом. Если когда-либо и было время, чтобы поговорить с отцом об этих сообщениях, то именно сейчас, пока мама занята и отвлечена.

— Вообще-то, я хотела поговорить с тобой кое о чем.

Я засовываю руки в задние карманы и ставлю босые ноги на траву. Тепло ползет по моей шее, вероятно, окрашивая ее в маленькие розовые пятна, но я прочищаю горло и проглатываю свои сомнения. Август напомнил мне, что я заслуживаю знать правду об этих сообщениях. И он прав.

Папа перестает чистить горох и поправляет солнцезащитные очки.

— Конечно. В чем дело?

— Я видела несколько сообщений на твоем телефоне… от кого-то по имени КТ, — говорю я.

Он молчит с каменным лицом.

— И я видела тебя с Карой Тиндалл, — добавляю я. — Вообще-то я видела вас вместе несколько раз.

Отец ставит миски на деревянный выступ в саду, откидывается в кресле и скрещивает ноги.

— Позволь мне быть с тобой предельно ясным, Шеридан. Ты все неправильно поняла. На твоем месте я был бы очень осторожен и не делал поспешных выводов.

— Почему ты так странно себя повел, когда я заговорила о приглашении ее на ужин в тот вечер? — спрашиваю я.

Папа фыркает.

— Потому что это было совершенно неожиданно. Я даже не думал, что ты помнишь ее имя. Это было так давно.

— А в текстах я видела… что-то о прекращении маминых страданий? — я скрещиваю руки на груди. — Что ты планируешь? Просто скажи мне.

— Это чрезвычайно личное и глубоко сложное дело, — говорит он, разводя руки в стороны, как будто переходит в режим защиты.

— О мой Бог, — я зажимаю рот рукой. — Значит, у тебя роман.

Мой отец вскакивает со стула.

— Боже, нет. Я бы никогда не поступил так с твоей матерью.

— Тогда скажи мне, что происходит, — моя челюсть сжата, а плечи горят, натянутые от жгучего напряжения.

— Я бы посоветовал тебе говорить тише, — спокойствие в его тоне проникает мне под кожу, усиливая водоворот, который уже происходит внутри.

Я не понимала, что кричу…

Я оглядываюсь на дом, чтобы убедиться, что мама и Лори все еще внутри. Не дай Бог, если они услышат весь этот переполох и выйдут разбираться.

— Почему? — спрашиваю я. — Потому что ты не хочешь, чтобы люди узнали, что ты убийца?

С побежденной уверенностью он снимает солнцезащитные очки, открывая редкий, наполненный слезами взгляд. Количество раз, когда я видела, как мой отец плачет, я могу пересчитать по пальцам одной руки.

— Пожалуйста, перестань задавать вопросы, — в его тихом голосе слышится дрожь. — И никогда больше не называй меня этим словом.

Как я и ожидала, отец не собирается отвечать на мои вопросы.