Она почувствовала, как сильные руки Лизы-Марии обняли ее. От них исходило умиротворяющее тепло и сладкий, женский аромат. Мелодичный голос промурлыкал ей на ухо.

– Ничего, ничего, дитя. Не бойся и плачь. Плачь по своему мужчине.

Через некоторое время она выпустила Дайну из своих объятий и, покинув ее, вернулась, неся в руках картонную коробку, одну из тех, в которых продают еду на вынос в китайских ресторанах.

– Вот, – сказала она, вручая коробку Дайне. – Там внутри все, что тебе нужно. Нет, – она накрыла ладонь Дайны своей. Не открывай сейчас. Подожди, пока доберешься до дому. Теперь, дитя, послушай, что тебе надо делать...

Рубенс вернулся в Нью-Йорк с изящным изумрудным кольцом, которое он купил для нее в «Харри Винстон».

Он отдал его Дайне сразу, как только забрался в машину, в которой она приехала в аэропорт.

– Я беспокоился за тебя до тех пор, пока не увидел эту пресс-конференцию по телевизору, – сказал он. – Господи, ну и задала ты им жару. Волны шока, который они испытали, докатились даже до Нью-Йорка. Сейчас тебе отводят в газетах больше места, чем президенту.

Дайна молча прижималась к нему, размышляя, стоит ли рассказывать о своей встрече с Мейером. В конце концов, она решила, что лучше этого не делать. Рубенса возмутило бы чье угодно вмешательство в его жизнь, в том числе и со стороны старика.

Кольцо, представлявшее собой четырехугольный изумруд в широкой платиновой оправе, излучало холодную силу, и, когда Рубенс надел его на палец Дайны, та неожиданно для самой себя расплакалась. «Боже мой, – подумала она, – как я соскучилась по нему!» Однако вместо того чтобы сказать это вслух, она наклонила его голову и прижалась своими губами к его полураскрытому рту. В эту минуту ей хотелось, чтобы их поцелуй длился вечно.

– Ты, конечно, слышал про Монти, – сказала она.

– Да. Это ужасно. Как раз на прошлой неделе я говорил ему, что он слишком много работает.

– Очевидно, это было не все, что ты сказал ему.

– То, что я сказал ему, – возразил Рубенс, – я говорил для его же блага.

– Ты смертельно обидел его, а ведь он считал тебя своим другом.

– Это не имело никакого отношения к нашей дружбе. Это – бизнес. Ему было совершенно незачем распускать слюни перед тобой. Кем он считал себя, черт возьми? Он был всего лишь большим ребенком. Ему следовало бы знать, как позаботиться о себе... – Внезапно он оборвал фразу и отвернулся к окну.

– Рубенс...

– Нет. Нет, черт возьми! – Он оттолкнул ее руку. Голос Рубенса звучал хрипло, и Дайне показалось, что его плечи мелко трясутся, словно он плачет. – Этот идиот не имел права умирать, – он говорил так тихо, что ей приходилось напрягать слух, чтобы разобрать, о чем он говорит. – Боже мой, – грустно прошептал он, – это имеет непосредственное отношение к дружбе. Непосредственное. – Он повернулся, и Дайна увидела, что его глаза покраснели; все остальные следы слез он бесследно уничтожил. – Ладно, почему бы тебе не сказать это и таким образом закончить разговор раз и навсегда?

– Сказать что?

– Что «я же говорила тебе». Я не должен был допустить, чтобы он думал, будто я предал его.

– Ты делал то, что считал самым правильным. Он хладнокровно посмотрел на нее.

– Ты действительно так думаешь?

– Да. И по-своему ты был прав: он и впрямь не мог уже справляться со всем этим. Однако вопрос можно было решить по-другому, а мы в результате все испортили. Ты и я. – Она на мгновение отвернулась. – Похороны послезавтра. Я уже распорядилась насчет цветов от вас обоих. – Рубенс ничего не ответил, и по молчаливому согласию они решили оставить эту тему.

– Как в Нью-Йорке? – поинтересовалась Дайна. – Я уже соскучилась по нему.

– Трудно сказать. Я был слишком занят, роясь в бумагах компании. Шуйлер подтвердил все, что Мейер рассказал мне. – Положив руку на бедро Дайны, он изучающе всмотрелся в ее глаза. – С тобой все в порядке?

Она слегка улыбнулась, чувствуя, как тепло вновь просачивается в ее тело.

– Да. Так все-таки, что тебе удалось обнаружить?

– Вполне достаточно для того, чтобы повесить этого ублюдка Эшли, – голосом полным ненависти ответил Рубенс. – У него не было ничего, когда он пришел ко мне. Я возвысил его. Предоставил ему шанс, и он проявил себя. Тогда я, как последний дурак, отпустил его с привязи. – Его глаза сверкнули, когда он наклонился, прикуривая сигарету. Сделав одну затяжку, он сломал ее и выбросил. – Знаешь, ты права насчет этого. У них нет никакого вкуса. – Он захлопнул крышку металлической пепельницы, утопленной в плюшевой обивке двери. Потом откинулся назад и глубоко вздохнул.

– Однажды, давным-давно, Мейер сказал мне, что в бизнесе надо каждого держать на привязи. «Не важно, что ты можешь думать в ту или иную минуту, – говорил он. – Лучший из твоих ребят сегодня может завтра обернуться волком и сожрать тебя с потрохами, если ты предоставишь ему хоть половину шанса. Такова человеческая натура. Ее нельзя побороть. От нее можно только защищаться». Рубенс улыбнулся своим воспоминаниям. – В тот момент я подумал, что Мейер – самый циничный негодяй из всех, кого мне приходилось встречать. Я также полагал, будто смогу доказать ему, что он ошибается. Именно это я и пытался сделать в случае с Эшли: предоставил тому возможность самому принимать решения и действовать.