Встав с постели, она натянула джинсы и свитер и вышла на палубу. Уже рассвело. Туман исчез, и вокруг насколько хватало глаз, куда ни кинь взор, простирался океан. Ветра не было вовсе, и поверхность воды казалось гладкой, как стекло. Ни единая морщина не прорезала кожу, чей возраст исчислялся миллионами лет.

Подойдя к гакаборту. Дайна оперлась на него локтями и с наслаждением вдохнула всей грудью полный аромата воздух. Он напомнил ей о промозглой погоде, плеске черной и липкой из-за копоти воды в сточных канавах, длинных темных улицах, наводненных сверкающими лицами и ревущими радиоприемниками, голосом Джеймса Брауна, взрывающих вечерний воздух, заросшие бурьяном дворы, груды мусора перед подъездами разоренных домов, тошнотворные подземные испарения.

Да, в ее воображении возникла картина преисподней, находившейся по ту сторону Стикса, за пограничной заставой «Занзи Бара». Черные сверкающие лица, белозубые и желтоглазые; враждебные взгляды, прикованные к ней, чужестранке, увлекаемой ее поводырем в глубь гетто. Воспоминания былого времени.

Сердце бухало в груди Дайны, когда она вновь услышала жалобный вой, несущийся под необъятным лоном океана, точно он сам взывал к ней. Светлый пушок на руках Дайны вдруг поднялся дыбом. Внезапно мысли, копошившиеся в ее голове, вдруг потеряли всякое значение. Все, кроме одной, неистово крутившейся в ее голове, подобно ослепительно сверкающему мечу с золотым клинком. «Однажды я пыталась, – думала она, – но тогда я была всего лишь ребенком, рассчитывавшим на помощь магии. Ну что ж, теперь я выросла. И я обладаю властью и силой».

Рубенс вдруг очутился возле нее с чашками дымящегося кофе в руках. Дайна взяла одну из них и стала жадно поглощать черную, обжигающую жидкость, прижимая озябшие пальцы и ладони к горячей керамике.

Она знала, что ей нужно сказать ему, но комок в горле мешал ей говорить. Выждав паузу, она вновь открыла рот и произнесла хриплым, чужим голосом.

– Есть один человек. Человек в Нью-Йорке. Я знала его... когда-то очень давно.

– Он убил моего... друга, которого я любила. Вломился в его квартиру и застрелил его, словно животное. – У нее кружилась голова, желудок завязался в тугой узел. То, о чем она говорила сейчас, не было известно никому, кроме убийцы и ее. – Он не знал, что я была там и видела, как он это сделал. – Как тогда сказал Бобби? Нельзя забывать старых друзей. Никогда. О нет, ни за что.

Она подняла глаза и посмотрела на Рубенса. В ее ушах продолжал звучать зов моря, подобный сладкоголосому, неудержимо влекущему к себе, пению Сирен.

– То, что произошло с Эшли... – Рубенс как-то особенно посмотрел на нее. Его глаза еще больше потемнели от мгновенного приступа гнева. – Ты спрашивал, что я хочу больше всего на свете. Так вот, я хочу, чтобы то же самое случилось с этим человеком.

Рубенс обнял ее за плечи одной рукой, и они вместе направились к мостику. Он нажал на рычаг, поднимая якорь. Они были готовы тронуться с места, когда он вдруг сказал:

– Прислушайся. Ты сможешь разобрать голоса китов, зовущих друг друга. Послушай их долгую, одинокую песню. Он повернул штурвал, беря курс к дому.

Когда они вернулись домой, Дайна сообщила Рубенсу имя человека: Аурелио Окасио. Как странно оно звучало у нее на языке. Уже много лет она не произносила его вслух, и теперь оно казалось ей совершенно незнакомым.

Рубенс направился к телефону, а она пересекла гостиную и открыла дверь в сад. Вода в бассейне сверкала и переливалась на солнце, как бриллиантовое зеркало. «Если я нырну туда, – подумала она, – то наверняка сломаю себе шею».

Она вышла наружу, и солнечные лучи обрушились на нее с такой силой, что она пошатнулась. Ей казалось, что еще чуть-чуть, и ее стошнит. Оступившись, она ухватилась за металлический верх ближайшего шезлонга. Ее ноги тряслись; пот выступил на лбу и подмышками. «Боже мой, – думала она. – Я мечтала об этом дне с той минуты, когда увидела Окасио, стоящего над телом Бэба. Я хотела его смерти. Я ненавидела его так же, как и отца, когда тот умер, оставив меня вдвоем с матерью».

Ненависть, скрывавшаяся в ее сердце, так долго не находила выхода, что каким-то образом утратила свое истинное значение. Из-за попустительства Дайны она подросла и обрела свое собственное отдельное существование. И вот теперь в ослепительной вспышке озарения Дайна увидела, что сама заблудилась в собственной ненависти, и, сделав этот последний шаг, утонет в ней навсегда.

На мгновение она почувствовала себя беспомощной, бесконечно одинокой, как во время заключения в клинике доктора Гейста, и расплакалась.

«Дура! – обругала она себя. – Зачем ты плачешь? Ты ведь все еще обладаешь властью. Так используй ее!»

– Рубенс! – крикнула она, отнимая руки от лица. – Рубенс!

Прыжком вскочив на ноги, она бегом помчалась в дом, на ходу соображая: «Он взял трубку в руки, когда я выходила в сад».

– Рубенс! – закричала она опять. «Сколько времени прошло с тех пор?»

– Рубенс!

Он повесил трубку на рычажки в тот самый миг, когда Дайна, запыхавшись, влетела в дом.

– Боже мой, нет! – она уставилась на него широко открытыми глазами.

– Дайна, что...

– Рубенс, ты уже сделал это?

– Я просто разговаривал с Шуйлером. Он...

– Звонок в Нью-Йорк! – завопила она. – Ты уже звонил?

– Я как раз собирался. Что это...

– О, слава богу! – Она закрыла глаза и испустила глубокий, дрожащий вздох.

Рубенс подошел к ней. Ее всю трясло, и он, чтобы успокоить ее, обнял.