К счастью, именно так рассуждал и багдадский «эмир эмиров».

— Я собираюсь примириться с Бахтияром, — делился он своими планами с послушно внимавшим ему халифом, — что там, я и от Фатимидов сейчас готов принять помощь. Но я помогу на своих условиях: пусть Абу-Таглиб признает мое главенство, а Бахтияр — откажется от притязаний на Багдад. Вместе мы отстоим Мосул и утопим неверных в их собственной крови. Что же до тебя, — я надеюсь, что как только я выступлю на север, ты посвятишь свое время в молитвах прося у Аллаха победы для мусульман.

— Все будет по твоему слову, — кивнул Абу Бакр, — день и ночь, обращаясь с мольбой к Всевышнему, я буду просить его о...

— Чтобы никто не мешал тебе молиться, — перебил халифа Себук-Тегин, — я оставлю в городе моего побратима Алп-Тегина.

Он кивнул и из рядов стражи, обступившей трон, вышел еще один тюрок: такой же высокий и широкоплечий, как и Себук-Тегин, в белоснежном бедуинском бурнусе, скрывавшим железный доспех. Из-за черного пояса торчала оплетенная кожей рукоять палаша. Молча он поклонился халифу, но в зеленых глазах мелькнула тень насмешки — рядом с рослым мускулистым воином, рябой носатый халиф выглядел также же невзрачно, как и перед его начальником. Абу Бакр подавил тяжелый вздох: еще один надсмотрщик в золотой клетке.

— Он присмотрит за порядком в городе, — пояснил Себук-Тегин, — до тех пор пока я не вернусь в Багдад с победой. Благослови же меня, о властелин правоверных.

— Пророк, мир ему, сказал: сражайтесь за дело божье с теми, кто воюет против вас, — размеренно произнес халиф, — не вы пришли с войной в земли ал-русов, но они явились к вам, дабы взять богатства правоверных. Когда вы встречаетесь с неверующими на поле боя, то рубите головы, а когда же вы ослабите их, то крепите оковы. И пусть Аллах дарует победу, верующим в него. Бисмилляхи Акбар!!

— Аллах Акбар, — повторил Себук-Тегин и прочие тюрки эхом откликнулись вслед за ним.

За много фарсангов от Багдада, средь дворцов и садов Шираза, в обширном зале, отделанным зеленым мрамором, на украшенном золотом троне из черного мрамора, восседал иной правитель — сухопарый чернобородый делеймит в роскошном персидском халате и усыпанной драгоценностями чалме. Пальцы его украшали золотые перстни с изумрудом, сапфиром и рубином. Перед троном же, согнувшись в почтительном поклоне, стоял статный перс с окладистой черной бородой и умными темными глазами. Белая рубаха с короткими рукавами и веревка-кешти из овечьей шерсти, трижды обернутая вокруг талии, выдавала в нем приверженца древней веры огнепоклонников, что при Буидах, возводящих свои корни к царям Сасанидского Ирана, наслаждались относительным благополучием.

— Знаешь, зачем я тебя позвал, Бахрам ибн Ардашир? — спросил сидящий на троне.

— Нет, шаханшах, — перс снова поклонился, — разве, что мой повелитель хочет поговорить со мной о том, что нынче случилось близ Мосула.

— Ты догадлив, — криво усмехнулся Фанна Хосров, более известный миру под звучным титулом Азуд ад-Даула, «Длань державы», — впрочем, не сложно догадаться, о чем можно говорить сейчас, когда по всему Ирану и не-Ирану разносятся тревожные слухи о прибытии диких язычников с севера. Абу-Таглиб уже направлял посланников к моему отцу, прося, чтобы тот поддержал моего двоюродного брата. Мой же отец...

— Досточтимый Хасан ибн Бувейх желает, чтобы мой повелитель вступился за Бахтияра и Абу-Таглиба? — с сочувственным любопытством спросил перс.

— Он и вправду хотел бы этого, — пожал плечами Хосров, — но я сумел отговориться тем, что мои люди все еще воюют в Омане и тем, что Бахтиар, наконец, примирился с Себук-Тегином, а значит в моих войсках нет нужды. Сказать по правде, — он понизил голос до заговорщицкого шепота, — не в моих интересах желать успеха моему кузену.

— Понимаю, мой повелитель, — перс позволил себе тонкую усмешку.

— Багдад мой, по завещанию моего дяди, назначившего меня своим приемником, — продолжал Хосров, — но отец, — да продлит годы его Аллах — слишком верен семейным традициям и не позволяет мне заявить о своих правах. Но, если вдруг с моим кузеном что-то случится, — он сделал многозначительную паузу, — я, безусловно, не желаю ему зла.

– И в мыслях такого не было, мой повелитель, — заверил его Бахрам, — но и помогать ему у вас нет причины?

— Все так, мой добрый советник, — величаво кивнул «Длань державы», — пусть сам Аллах дарует победу достойным. Но если он не станет помогать лукавым, недалеким людям, -мятежникам и тем, кто готовы отобрать у родича то, что его по праву — что же, нам стоит подумать о том, что делать, если русы возьмут Мосул или даже, — да не допустит того Аллах! — сам Багдад. Для этого я и позвал тебя — ты ведь не только мой советник и военачальник, но и почитатель закона Заратуштры. Я защитил огнепоклонников здесь в Ширазе, позволил вам открыто исповедовать свою веру, возвести здесь два храма огня...