А) «У тебя шикарный дом», – говорит она с равнодушием, пытаясь сравнять его миллионерское жилище со всеми лачугами на свете.

В) Это дом моих родителей, они…

А) О-о-о! Как она попала. Всё ясно: оплаченная квартирка где-нибудь в среднем Манхэттене, плюс триста долларов на кино и китайский ресторан… Но какая-то связь всё же есть, есть надежда…

Очень мило! Когда же они вернутся? Наверное, после выходных?

В) И хотя его уже давно не трогает отсутствие родителей, ибо всё, что можно было наполнить ими, он уже наполнил, и его необыкновенное сказочное детство утекло навсегда в крошечную кладовочку под сердцем, где он будет хранить его вместе с восторженной мамой и строгим папой до конца своих дней, – он произнёс тяжело вздохнув: Они никогда не вернутся, они разбились при авиакатастрофе, пару лет назад…

У него не вышло присущее ответу страдание, и она может решить, что он такой бессердечный и чёрствый, но…

А) Прости, я не знала, я очень сожалею!

Да, да, есть надежда! Она всё же должна побольше доверять своей интуиции. И очень хорошо, что отдалась почти сразу, – видимо, он не из тех, кто долго чего-то добивается.

С) Они лежат, прижавшись друг к другу, и кажется, что думают об одном, но, как это случается у малознакомых любовников, у них ещё нет ничего общего, кроме ощущений, а их-то труднее всего переложить на бумагу. Сейчас пока рано воспроизводить всё, что они говорят, лучше описать комнату, дом или весь город, в котором зарождается наша история. Ведь, как и ко всем неодушевлённым предметам, нам следует подходить к ним самим, а люди рано или подойдут к нам, заговорят с нами, войдут в нас, растворяться в нас. Ездим же мы в Париж или Рим, а Ромул и Рэм навещают нас сами, и любезно привозят стеклянные безделушки, пряча их для сохранности между рубашками в своих кожаных чемоданах…

Она действительно «хорошо сделана», может, разве что выражение лица несколько вульгарное, но это сейчас не имеет никакого значения, тем более что он-то этого не замечает, его ладонь скользит по её намагниченному телу, и приятная, сладкая усталость чуть теребит его сознание. Единственное, что уже не скрыть от него – это её лёгкую, почти не мешающую в эти минуту, нервозность, свойственную, впрочем, многим женщинам. Теперь я вижу, что они оба как-то странно смотрятся в этом доме, в нефе огромной спальни, на безразмерной постели. Дженнифер считает колонны, – их не то шесть, не то семь, – с такого ракурса не видно.

В) Интересно, настоящие это груди или силиконовые? Потом он найдёт подходящий момент и спросит. Ей пойдёт другая одежда… У какого же дизайнера он видел нечто подобное, нечто связанное с его воображение? Такая залитая зеленоватым светом витрина… И стрижка… Куда же с ней выйдешь, с такой головой? Она что, сама не видит себя в зеркало? Мне нужно время! Мне нужно много времени!

С) Нет ничего лучше позднего завтрака, завтрака в пять вечера! Тем более, если это суши! Они оба оказались любителями суши. Провалявшись почти весь день в постели, они понемногу осваивали неотвратимую и, похоже, не такую уж безобразную, как могло бы показаться после столь сверхъестественного секса, реальность. Она ела руками, торопливо обмакивая суши в соевый соус, в котором ещё не совсем растворилась васаби.

А) Она так давно не ела суши… Сколько же времени прошло? Целая жизнь! Жизнь… Какая-то нелепая, не подходящая ей жизнь. И весь круг знакомых с самого начала, такой неправильный, совсем, совсем не тот. А раньше… Вечные скандалы в семье, вечно пьяный отец, Бог весть, что себе позволявший. Она была такая маленькая, и ей всегда хотелось иметь ту одну куклу, – ощущение от её крошечного волшебного платьица осталось в детских руках навсегда…

В) Что с тобой? Я сделал что-то не так?

А) Нет… Это сейчас пройдёт! Это бывает… Бывает редко.

Ей было уютно в кольце его рук, – в них надёжно, в них, как нигде, никогда…

С) Он обнял её, и горячие слёзы прыснули ему на грудь, жадно впитываясь в рубашку. Потом они бесконечно долго сидели, не меняя поз, и ему вспомнилась одна филадельфийская скульптура Родена. Он гладил её золотистые волосы, привыкая к её стрижке, к её запаху, к её непонятному горю, бежавшему столько лет, и вот наконец уткнувшемуся в него. Эти золотистые волосы напомнили мне недавний телефонный разговор. Один мой близкий человек рассказывал о своём сыне: представь, он нарисовал девочку с огромной головой и жёлтыми пышными косами, и на вопрос: «Кто это?», он воскликнул с недоумением: «Это же ты, мама!». Они подошли к зеркалу, и шестилетний мальчик, глядя в отражение на кучерявую брюнетку, спокойно и убедительно произнёс: «У любимой женщины волосы всегда золотые!».

3

С) Он отвёз её в отель, как мог, пытался продлить поцелуй, как мог, уговаривал подняться к ней в номер. Но она устала, да и он тоже. Побыть наедине с самим собой – это то, что сейчас нужно. Несколько телефонных звонков, которые ещё не поздно совершить. Вдвоём со стороны они выглядят довольно эффектно. Она аккуратно записала его номер, – наверняка вскоре позвонит, как и договаривались через пару дней. Он дождался, пока она поднимется по ступеням, знакомо виляя бёдрами и раскачивая подолом безликой шубы. Подъехавший сзади лимузин нетерпеливо просигналил, спугнув оцепеневший Mercedes.

А) Она прошла мимо швейцара, учтиво улыбнулась неведомой улыбкой, и пройдя через суету гостиничного холла, вышла через дальнюю дверь на угол пятьдесят девятой улицы. Как всякий долго не видевший Нью-Йорка, она радовалась чему-то смутно поднимающемуся внутри, и таинственная улыбка растягивала её губы. Нужно зайти в бар и всё обдумать, – впереди свет удачи, всё ведёт на него. Томас совсем не похож на человека с Истсайда, – он молод и симпатичен, он понимает её, словно они знакомы всю жизнь. Вот если бы Марк хоть на миг стал таким… Чёрт! Причём тут это! Какая она дура, что сравнивает их! Как это в голову пришло? Естественно, Марк – это совсем другое дело! Марк всегда тоже по-своему заботился о ней, он добывал кокаин… Кокаин! Надо бы поскорее попасть в бар…