— Так уж вышло, что вы, Герман Густавович, были более близки с Николаем, — честно заявил князь Алексей Александрович. — И для вас это была куда большая потеря, чем, к примеру, для меня. Потому, примите мои искренние соболезнования вашей утрате.

— Благодарю, ваше императорское высочество, — поклонился я. — Это действительно был удар для меня.

— Ах, оставьте, Герман, — скривился Алексей. — Какой, к Дьяволу, высочество. Мои дети уже не станут так титуловаться, потому и я, права за собой такого не вижу.

— Тем не менее, — возразил я. — Вы все еще член императорской фамилии. И сын императора. Все остальное не имеет значения. И детки ваши возможно войдут-таки в фамилию. Юный Александр Николаевич — добр и справедлив. С его помазанием все в вашей жизни может измениться.

— Да? — вскинул брови основатель города и флота. — Никогда об этом не задумывался. Благодарю за надежду.

— О, нет, — улыбнулся я. — Это только направление в сторону надежды, ваше императорское высочество. Все ведь еще не решено.

— Я стал забывать, каково это — жить в столице, — признался князь. — Ныне вокруг меня простые люди. Я куда больше времени уделяю инженерам и архитекторам, чем аристократам. В конце концов, города возводят каменщики, а не князья.

— Именно так, ваше императорское высочество. Именно так. В точности, как и с управлением государством. Державой правят писари в присутствиях, а не государи. Даже самый лучший и справедливый закон ничего в стране не изменит, коли писари не станут его исполнять.

— И верно, — хмыкнул Алексей. — Вы отменно меня понимаете… И мне, стало как-то душно в Петербурге. Верите ли? Я и ехать не хотел. Видеть эти постные лица, слушать эти бесконечные слова… Там, у меня на Севере, все честно. Все искренне. Там свежо. Понимаете?

— Отлично понимаю, ваше императорское высочество. Потому летом и ездил с любезный моему сердцу Томск. Признаться, я ведь там и оставался бы, если бы его императорское величество, Николай Александрович не пожелал видеть меня подле себя.

— Да-да, Герман Густавович. Эту историю все знают. Но ведь только здесь перед вами открылись такие перспективы. Такие возможности. Да и ваш личный доход… капитал… Не прими вы предложение Никсы, разве смогли бы вы добиться таких высот?

— Даже того, что имел уже в Томске, хватило бы детям и внукам с правнуками, — возразил я. — Я и не желал большего. Здесь же, в Санкт-Петербурге, оказалось, что проще организовать все самому, чем уговорить кого-то. Так и обзавелся заводами да фабриками. Их товары остро потребны были стране. И кто-то должен был начать…

— Однако же вы рискнули и выиграли. Иные теперь вам завидуют.

— Зависть — плохое чувство, ваше императорское высочество. Оно разрушает. А я строю. В этом мы с теми иными и различны.

— Ах, да. Должен вас поблагодарить за рекомендации иметь в порту судно ледокольного типа. Зима нынче выдалась суровая. Не будь у нас этого корабля, многие суда бы зажало льдами прямо в порту.

— Север, — пожал я плечами. — Север — это холода. Холода — это лед. Странно, что мне, сугубо гражданскому человеку, пришлось напоминать об этом профессиональным морякам.

— Тем не менее, вы это сделали. И это нам здорово помогло нынешней зимой.

— Рад быть полезен, ваше императорское высочество.

Вечер завершился тем, что меня практически выставили за дверь.

— Ступайте, Герман, — заявила Мария Федоровна. — Ступайте. Мы рады тому, как ты чтишь память моего царственного супруга. Но теперь нам нужно обсудить что-то в тесном семейном кругу. Ступайте.

Никогда прежде, никто, ни Николай Александрович, ни другие великие князья не говорили со мной таким тоном. И я бы даже наверное оскорбился проявлению пренебрежения, но мне было все равно. Потому я просто улыбнулся императрице в лицо, и поспешил удалиться. Не стал прощаться с каждым из присутствующих. Если это «ступайте» — инициатива Дагмар, пусть сама объясняется с князьями. Если она это сделала с их молчаливого одобрения… значит, они решили поставить меня на место.

Пока шагал к выходу из дворца, припомнил вдруг памятное заседание Совета Министров, на котором Рейтерн с Тимашевым озвучили истинное положение вещей. О том, что на самом деле государством управляем мы — министры. Тогда мне удалось как-то сгладить углы. Проявить верноподданнические чувства. Однако после заседания я никуда не побежал. Ни к Александру, ни к Владимиру. Ни уж тем более к Константину. А большинство присутствовавших тогда начальников — подсуетились. Милютин к Константину в тот же день на прием напросился. Валуев и Толстой к Александру будущим же днем съездили. Рашет, на второй день был замечен у подъезда особняка князя Владимира. Только Рейтерн и я нигде не отметились.