До меня все эти дипломатические интриги долетали в виде обрывков разговоров и сплетен. Я был уверен, что из этих телодвижений ничего не выйдет — ни о каком союзе с Францией накануне революции я, как историк, не слышал. Данное обстоятельство я постарался как можно более тактично донести до императрицы: как мне довелось уже видеть, практика отрубания голов гонцам, приносящим плохие вести, при дворе Екатерины цвела буйным цветом.

— Смотрю, бабушка, Иван Андреевич * (Остерман, вице-канцлер — прим.) хлопочет о союзе с Людовиком, не так ли? — решился я спросить, в то время, как мы шли к Эрмитажному театру на представление французской труппы.

— Ой, как я рада, ты не представляешь, что в столь юном возрасте ты начал интересоваться государственными делами! Этак ты переплюнешь Александра Македонского и Цезаря! — с самым любезным видом отвечала она, и, оглянувшись, нет ли рядом иностранцев, продолжила заговорщицким тоном:

— Французы делают всё супротив англичан,как и наоборот. Эту войну устроили англичане: на это есть свидетельство самого английского поверенного в делах. На вопрос Аркадий Иваныча * (граф Морков, видный дипломат в царствование Екатерины II — прим.), почему его кабинет действует так враждебно и возбуждает в Турции и в Швеции ненависть в России, он так прямо и отвечал: «Что же делать? Нам приказано делать во всем противное желаниям Франции. Она хотела мира между вами и Портою, мы произвели войну; если бы Франция желала войны, мы хлопотали бы о мире»! Можно полагать, что французы теперь поспособствуют примирению, благо время на это есть — как говорят, до весны боёв не предвидится!

— Пустые надежды, бабушка! Ничего не выйдет!

Светло-серые глаза Екатерины тревожно впились мне в лицо.

— Отчего же? Людовик с Георгом теперь спорят за Голландию. Они на пороге войны, и Франции союз с нами был бы очень уместен! Тебе, что вновь было «видение»?

Тут я немного испугался. Это период истории я помнил нетвёрдо; вдруг, какие-то союзные отношения и вправду были, просто их так скоро прервала Великая французская революция, что в учебниках про это и не написали? Нет, на «видения» списывать это знание нельзя, надо высказывать его, как мое мнение. «Видения» должны быть безупречно верными, а мнение может быть и ошибочно, тем более для моих лет.

— Нет, бабушка. Видений на сей предмет у меня не было. Но, рассуди сама — французы нынче ни на что не годны! С последней войны с Англией финансы их так расстроены, что не могут платить даже текущих долгов. Как им финансировать ещё и новую войну?

Взгляд Екатерины затуманился.

— Ты, друг мой, рассуждаешь уже, как завзятый политик! На десятом году о международных делах заговорил, слыханное ли дело! Но, знаешь, господам французам не впервой по уши в долгах сидеть, они уж лет сто как из них и не вылезают! Посмотрим, как оно ещё обернётся!

— Конечно. Только, бабушка, попомни мои слова: путного ничего тут не выйдет!

На том и расстались.

Удивительное дело: я всегда считал, что при Екатерине II положение России было прочно как никогда, и «…ни одна пушка в Европе не могла выстрелить без нашего соизволения». Так вот, теперь ответственно заявляю — это полная чепуха! В Европе командуют англичане, французы и австрийцы, или, вернее сказать, — австрийские Габсбурги, французские Бурбоны, и английские тори. Остальные державы так или иначе примыкают к одному из лидеров, исходя в равной мере из исторически сложившихся предпочтений, геополитических реалий, и из сиюминутной конъюнктуры. При этом и обе русско-турецкие войны, и грядущий конфликт со Швецией были для России и неожиданны, и нежеланны — пушки выпалили безо всякого нашего разрешения. Безо всякого нашего разрешения состоялась последняя Англо-Французская война, вторжение Пруссии в Голландию. Единственная страна, где мы действительно играли важную роль — это Польша. Наши дипломаты довольно умело пользовались несообразностями политического устройства этого государства. Потёмкин вовсю подкупал польских аристократов, перетаскивая их на нашу сторону, хотя, правду сказать, не мы единственные это делали. Немного ознакомившись с течением польских дел, я вынес глубокое убеждение, что если мы не будем скупать польских магнатов, это сделает кто-то другой, к своей выгоде и, очевидно, во вред нам.

Но Польша ещё впереди, а пока у нас турки и шведы.

* * *

Императрица Екатерина II — Г. А. Потёмкину

Друг мой Князь Григорий Александрович, твой курьер, отправленный по твоем возвращении в Елисаветград в 23 день октября, вчерашний день привез ко мне твои письма. Что ты, объехав семьсот верст, ослабел, весьма сожалею. Желаю скорее слышать о совершенном твоем выздоровлении.

О важности победы под Кинбурном мне и заочно понимательно было, и для того отправлено молебствие. Знаменитую же заслугу Александра Васильевича в сем случае я предоставила себе наградить тогда, как от тебя получу ответ на мое письмо, о сем к тебе писанное. Из числа раненых и убитых заключить можно, каков бой упорен был!

Саша с каждым днем пригожее и умнее становится. Ведёт себя уже как взрослый, весьма обходителен, и рассуждает о предметах, совершенно его возрасту не свойственных. Я поминала уже, что был ему вещий сон, что турки начнут войну эту; что флот наш Севастопольский большею частию спасется, и что Александр Васильевич великие подвиги в сей войне совершит. Пока всё сходится. Не ведаю, что от такого ожидать. Столь боговдохновлённое предвидение и радует несказанно, и пугает. Страшусь, друг мой как бы он не воспылал вдруг ревностно к Богу, чтобы оставить мир. Для престола, конечно, есть еще Константин; но то много хуже. Впрочем, старший, при всех своих видениях, религиозного рвения пока не выказывает, а к государственным делам прямую тягу имеет. Боюсь теперь сглазить!

Я думаю, что огромный турецкий флот ушел к своим портам на зимование. Понеже Кинбурнская сторона важна, а в оной покой быть не может, понеже Очаков существует в руках неприятельских, то невольно подумать нужно об осаде его, буде иначе захватить не можно, по твоему суждению. Хорошо бы было, есть ли бы то могло сделаться с меньшею потерею всего, паче же людей и времени.

Прощай, Бог с тобою.

Дано в Зимнем Дворце, 2 ноября 1787 г.