Их громкие голоса меня ужасно раздражают. А упоминания о Плохише и Преподе отзываются тупой ноющей болью под рёбрами. Первая любовь и первое предательство, как оказалось, идут рука об руку…

— Леська! Если ты сейчас не встанешь, клянусь, я на тебя бутылку ледяной воды вылью! — грозно заявляет Лера, и я понимаю, что она, и правда, это сделает.

— Ладно… — недовольно поворачиваюсь на бок и медленно сажусь в кровати. — Так и быть… встаю.

Олеся

Трудами Леры я выгляжу так, как не выглядела ещё никогда в жизни. На лице тонна тонального крема, пудры и румян, которые успешно скрывают землистый цвет лица и круги под глазами, которыми я обзавелась, проведя почти десять дней под одеялом. Одежду тоже подобрала Лера, неустанно твердившая, что хороший внешний вид придаёт бодрости и уверенности в себе. Если честно, я этой уверенности пока не ощущаю, но, наверное, выгляди я как заплаканное пугало, было бы ещё хуже.

Влад и Вася подвозят меня до специального СИЗО, в котором содержат непростых арестованных, а тех, что каким-то образом ранее были связаны с правоохранительной деятельностью.

Всю дорогу я волнуюсь. Боюсь представить, как расскажу отцу о том, что это я виновата в том, что его посадили. Это я пустила в дом незнакомцев. Крах его карьеры, разрушенная жизнь… всё это случилось потому, что его правильная и примерная дочь отдалась двум почти незнакомым мужчинам. В горле пересыхает, и я нервно тереблю подол платья.

— Может, тебя проводить? — предлагает Вася.

— Нет, спасибо, — обнимаю подругу. — Я сама. Вы поезжайте, я доберусь…

Да, дальше я должна всё сделать сама.

Прощаюсь с Владом и Васей и направляюсь ко входу с вертушками. Влад рассказывал, что это не простое СИЗО. Тут всё довольно прилично. На полах ковры и охранники вежливые. Однако, как только я прохожу внутрь, меня тут же обдаёт неприятным холодом. Ёжусь, оглядывая покрашенные зелёным стены. Господи… сердце сжимается, когда я представляю, каково тут папе.

Как же больно думать о нём. Просто невыносимо! Мне хочется сделать для него хоть что-то! Что угодно, чтобы облегчить его участь!

Мы долго идём по коридору, и доходим до комнаты свиданий. Я захожу первой и сажусь за стол. Отца приводят лишь через пятнадцать минут.

Вскакиваю с места и бросаюсь ему на шею.

— Папа! Папочка! — слёзы брызжут из глаз, когда я вижу его осунувшееся лицо.

— Олеся, — он пытается погладить меня по спине, но мешают наручники.

Мы стоим так какое-то время, а потом садимся.

— Как мама? — тут же спрашивает он.

— Мама куда-то пропала, — сглатываю ком в горле. — Со дня твоего ареста я с ней не разговаривала, и очень за неё переживаю!

— Она домой не приезжала? — хмурится он.

— Нет, — мотаю головой.

— Ладно, это хорошо. Значит, она просто уехала.

— Куда? — взволнованно переспрашиваю, утирая щёки.

— Тебе лучше не знать. Но, думаю, с мамой всё в порядке.

— Папа… — смотрю на него, а сердце разрывается. — Папочка…

Не знаю, как начать этот разговор, но понимаю, что сказать о своём ненамеренном предательстве я обязана…

— Какие шансы на то, что тебя оправдают? — шепчу, с трудом ворочая языком. — Ты, ведь, невиновен в том, в чём тебя обвиняют?

Смотрю на отца с надеждой, но в его ответном взгляде чудится какой-то непонятный холод.

— Нет, конечно! Не говори глупостей! — прищуривается. — Шансы есть. Они зависят от многих факторов.

Его взгляд перемещается на неухоженные, отросшие ногти. За всю жизнь я ещё никогда не видела отца в таком плачевном состоянии. Сколько себя помню, он всегда был чисто выбрит в отглаженном костюме с аккуратной причёской, а теперь…

— От каких факторов, пап?

Отец оглядывается по сторонам, а потом смотрит мне прямо в глаза.

— Олеся, я знаю о твоих любовниках.

Родные глаза прищуриваются, и меня обдаёт ледяным холодом. Он пробирается под кожу, скручивая всё внутри в болезненную пружину. Во рту пересыхает, а глаза, наоборот, становятся влажными.

— Пап… — голос ломается. Я не знаю, что сказать. Заготовила целую речь, пока ехала в машине, а теперь… просто нет слов. — Я не… я не знала.

Застрявший в горле ком не хочет проглатываться, пальцы немеют…