Решительная королева не только посоветовала сыну «гнать вон всех рыцарей», но и отдала приказание охранявшим шатёр воинам, чтобы к королю никого не впускали. Однако едва ли нашёлся бы такой караульный или даже дюжина караульных, которым удалось бы не пропустить куда-то Седрика Сеймура. Он попросту отшвырнул от входа в шатёр троих или четверых воинов и вошёл.

Ричард в это время только что задремал. Рядом с ним находились лишь две женщины. Юная королева Беренгария пристроилась возле его постели прямо на ковре и нежно положила голову на плечо мужа. Её чёрные, как уголь, волосы широким плащом укрывали могучую грудь короля. Элеонора сидела в кресле, возле небольшого стола и читала, доказывая тем самым, что по-прежнему обладает хорошим зрением: на столе горела лишь одна свеча в маленьком бронзовом подсвечнике.

Когда из-за полога послышались возмущённые вопли стражи, и в шатёр вошёл старый рыцарь, Беренгария тихо ахнула, а Элеонора быстро обернулась к вошедшему и даже едва не вскочила с кресла, но удержалась.

— Что это такое?! Что это значит, сир Седрик? Как вы посмели?..

Седой Волк, увидев бледное, влажное от пота лицо Ричарда и испуганно расширенные глаза Беренгарии, слегка смутился и заговорил почти шёпотом:

— Право, я не хотел бы быть грубым, ваши величества! Однако есть одно важное дело, которое нужно довести до ушей короля... Мне сказали, что он сильно захворал, да я и сам это уже вижу. Вот и думаю теперь, возможно ли его разбудить ради того, чтобы он услыхал нечто важное, чего завтра может уже не услышать?

— О чем вы, мессир? — так же тихо спросила Элеонора.

Седрик коротко рассказал об узнике-монахе, которого он и молодые французские рыцари нашли в темнице под Проклятой башней и о его желании увидеть английского короля и рассказать нечто важное.

— Может, это его бредовое видение, но очень может быть, что и нет! Ведь он единственный выжил в этом страшном склепе, да ещё в последнее время жил без пищи и почти без воды. Не зря же Господь дал ему на это силы, и, возможно, ему действительно явилось некое откровение. А жизнь его висит на волоске, это и наш лекарь подтвердил, так что если ждать, скажем, до вечера либо до утра, пока король проснётся, то может оказаться поздно!

Элеонора Аквитанская раздумывала всего несколько мгновений. Она подошла к постели сына, слегка отстранила Беренгарию и осторожно положила руку на плечо спящего:

— Ричард! Проснись!

Король открыл глаза и обвёл шатёр стремительным взглядом.

— Ба-а-а! Наш герой явился! Сокрушитель вражеских башен и колебатель крепостных стен! Не иначе как вы пришли за заслуженной наградой, мессир, а?

— Он пришёл не за этим, — возразила Элеонора. — Ради этого ни он, ни тем более я не стали бы тебя будить. Послушай...

И Ричард Львиное Сердце услыхал только что поведанную Седриком историю, на этот раз из уст своей матери.

При всей своей кажущейся резкости и беспечности король был на самом деле человеком, вовсе не чуждым мистического настроения. И хотя он далеко не всегда был усерден в молитве, его вера была глубокой и искренней. Поэтому сообщение Седого Волка он воспринял более чем серьёзно.

— Вы говорите, монах совсем слаб и истощён? — произнёс король, нахмурив брови и привставая на постели. — Так не добьёт ли его лишнее напряжение? Может быть, ему лучше будет поспать, а уже потом говорить со мной?

— Он может не проснуться, ваше величество, — сказал Седрик.

— Ну что же... Тогда, Беренгария, подай-ка мне одежду. Я, пожалуй, сяду в кресло, не то представьте, какое будет зрелище: умирающего монаха приносят к немощному королю, и они беседуют, лёжа друг против друга! Нет уж! Ступайте, ступайте за этим бедным страдальцем, мессир, а я пока приведу себя в пристойный вид.

Вскоре носилки, на которых заботливо укутанный плащами рыцарей лежал монах Григорий, внесли в шатёр английского короля.

Ричарда поразило истощённое, высохшее лицо недавнего узника, но ещё сильнее он изумился живому блеску его тёмных глаз и неожиданной твёрдости его голоса. Луи и Эдгар, на попечении которых Седрик оставил Григория, напоили его подогретым вином, и к монаху отчасти вернулись силы. Увидев короля, он даже попробовал привстать с носилок, однако смог лишь немного приподнять голову.

— Ричард Львиное Сердце! Ведь так зовут тебя люди? — спросил он.

— Да, такое у меня прозвище, — отвечал король, не без трепета глядя в пылающие глаза монаха. — Надеюсь, до сих пор я его не опозорил.

— В подземелье, куда меня заключили вместе с рыцарями-госпитальерами, — продолжал Григорий, — у меня было много времени для молитвы. Я молился всё время, все эти бесконечные дни и месяцы. Здесь мне сказали, что я провёл в заточении четыре года. Я молился обо всех и более всего о Святой Земле, которая сейчас залита кровью... И мне было явлено откровение. Ангел Божий снизошёл в темницу и говорил со мной, недостойным. Он говорил мне о многих деяниях и о многих людях. Он сказал, что я буду освобождён из узилища, что меня освободят франки, меж которых будет один англичанин, и что мне надлежит увидеть короля Англии.