— Разве я не рассказал тебе обо всем?

— Ты не рассказал о своем друге Дмитрии Кузьмине. Что случилось с ним?

Иван повел плечами, словно его стесняла легкая футболка.

— Почему ты думаешь, что с ним что-то случилось? — тихо пробормотал он.

— Чувствую.

— Да… Георгий Васильевич прав: с Меньшовыми — так ведь он сказал? — надо держать ухо востро.

Он подшучивал над ней, словно давал себе передышку перед прыжком в бездну.

— Ты говорил, будто Машу нельзя было назвать классической красавицей. А что в ее внешности, так сказать, выбивалось из идеала?

— Губы. У нее были тонкие влажные губы… Странно, я только потом стал замечать, что они живут будто сами по себе. Хочет сказать какую-нибудь гадость, губы словно сворачиваются и еще больше утончаются. Наметила себе очередную жертву, засекла — губы разворачиваются, приоткрываются, значит, она уже готова заглатывать…

Марине стало не по себе, таким осязаемо гадким предстал перед ней образ его бывшей жены.

— …Словом, в один прекрасный момент Мария открыла рот на моего лучшего друга Диму. В один прекрасный момент друг перестал приходить к нам в гости и вообще попадаться мне на глаза. Казалось бы, насторожись. Но нет. Незадолго до того мои ребятишки на учениях его солдатиков обошли, вот я и решил, что Димка на меня дуется. Не мне же первому было на примирение идти. Я вовсе не чувствовал себя виноватым. Не было в моей победе ни руки тестя, ни подсуживания — все по-честному. Подумал я: хочешь злиться, злись, на злых воду возят…

Иван подобрал с земли сухой прутик и теперь, рассказывая, машинально обламывал его на мелкие кусочки. Наконец у него в руках ничего не осталось, и он невольно огляделся вокруг в поисках чего-нибудь подходящего.

Марина воспользовалась паузой в рассказе и предложила:

— Давай посидим на бревне?

Бревно на пляж выбросило штормом, но сразу его не убрали, а потом отдыхающие присмотрели его для себя в качестве сиденья. На нем сидели, возле него назначали встречи.

На бревно складывали одежду, а дети играли, покачиваясь на его более тонком конце.

Они сели на бревно, и теперь Иван отламывал от него кусочки коры, как будто это действие помогало ему не терять нить рассказа.

— В тот роковой день я был на дежурстве и дома появиться никак не мог. Теоретически. Но надо же было такому случиться, что начальнику штаба понадобилось обоснование моей докладной записки, которую я подал накануне. На основании ее он писал донесение в штаб округа. Мои заметки оказались дома, и мне дали машину, чтобы я мигом обернулся туда и обратно. Понятное дело, я не стал звонить, открыл дверь своим ключом и…

Он будто задохнулся. Нервно сглотнул, и Марина почувствовала, как в момент закаменели его мышцы. Может, надо как-то отвлечь его? Но Иван в ответ на движение лишь больно сжал ее пальцы:

— Потерпи, осталось совсем немного.

Потерпи. Он думает, что ей это трудно. Да она вся словно превратилась в слух, сопереживая каждому слову.

— Я схватил Димку в чем мать родила, вытащил на балкон и сбросил вниз. А ее — Машка кинулась на меня как тигрица — оттолкнул. Наверное, слишком сильно, потому что она ударилась о стену и потеряла сознание… Комедия, да и только. Жена бросилась на защиту не мужа, а любовника!.. Странно, со мной был пистолет, заряженный боевыми патронами, но в тот момент я не вспомнил о нем… Взял тетрадь с записями, сел в машину и уехал.

— А на каком этаже вы жили? — тихо спросила Марина.

— На третьем.

Взошла луна. Будто на небе его заботливый хозяин повесил мощный фонарь, чтобы людям, которые в этот час не спят, стало уютнее при свете.

Марина никогда прежде об этом не задумывалась, а теперь вдруг ее осенило, почему влюбленные так охотно гуляют под луной или сидят и молчат. У луны — свет откровения. Появись сейчас солнце, и сразу сникнет их разговор. Солнечный свет убивает откровенность.

Она задумалась и вздрогнула от неожиданности, когда Иван опять начал говорить — его голос был хриплым и каким-то дребезжащим.

— Самое страшное — и это я осознал потом — Димка ведь не сопротивлялся, когда я потащил его к балкону. А он был физически силен, занимался спортом. Разве что поуже меня в кости. Но тогда он, словно тряпичная кукла, позволял делать с собой все, что мне хотелось. Я бил лежачего, понимаешь?! Если бы только бил… — Иван мрачно усмехнулся. — Меня арестовали прямо на дежурстве. Совершенно не помню, что я делал, как двигался, о чем говорил. Я даже, кажется, не думал… У Марии оказалось сотрясение мозга, а у Дмитрия — сломан позвоночник… — Он застонал. — Из-за твари, которая не стоила его мизинца!.. Я был готов искупить вину полной мерой. Как бы ни оправдывали меня оскорбленным достоинством или состоянием аффекта, оправдания самому себе я не находил… А Димка молчал. Никто не услышал ни слова обвинения в адрес человека, который сделал его инвалидом… Я готовился провести несколько лет в зоне среди бандитов и убийц — это было бы справедливым наказанием, — но судьба приготовила мне куда более страшное испытание. На третий день ко мне в камеру пришел тесть…

Марина потихоньку сжала его пальцы, и он схватился за ее руку, как утопающий хватается за соломинку. Теперь Ивана била мелкая дрожь. Но он тут же выпустил ее руку и сказал:

— Не помогай мне, я сам должен дойти до конца!

Какая-то парочка направилась было к бревну, где они сидели, но остановилась поодаль у воды.

— Раздевайся, никто на тебя не смотрит! — пробасил веселый мужской голос, и через несколько минут мужчина и женщина, взявшись за руки, с шумом плюхнулись в море.