Он отвернулся и тоже стал раздеваться.

— Иван, ночь на дворе.

— Ага, пес в конуре.

— Я не о том. Собираешься проконтролировать, не заплыву ли я за буйки?

— Не надейтесь, гражданка, ускользнуть от нашего бдительного ока. Граница и ночью на замке!

— Какая граница?

— Морская, конечно… Давай руку.

— Мог бы хоть ради приличия отойти подальше.

— Зачем?

— А разве не должна я тебя стесняться?

— После того, что ты обо мне узнала, и не ужаснулась, не отвернулась, не осудила, ты вроде как со мной боевое крещение приняла.

— Как бы породнилась?

— Вот именно.

— Значит, ты теперь как бы мой брат?

— А вот на это не надейся. Чего я тебе никак пообещать не могу, так это братских отношений. К тому же сегодня воскресенье…

— Суббота.

— Не спорь, уже воскресенье. До твоего отъезда осталось всего несколько часов. Мне нужно торопиться.

Она отдернула руку.

— Что ты имеешь в виду?

— Не бойся. Торопиться — значит, не выпускать твою руку из своей, быть все время рядом, стараться тебе понравиться. А то уедешь и забудешь…

— Только потому, что я попалась тебе под руку в минуту откровения и смогла выслушать твою исповедь до конца?

Они уже вошли в море, но при этих словах Иван остановился и слегка притянул ее к себе.

— Глупышка! Я открылся тебе вовсе не в порыве откровенности, как ты говоришь, а потому, что ты наконец пришла. Появилась.

— Ага, явление Мадонны народу, — сварливо буркнула она, все еще держа его на расстоянии; с некоторых пор она предпочитала быть более осторожной. Лететь на огонь, как мотылек? С одним поторопилась, с другим, а там уже… могут и плохим словом назвать…

«Плохого слова она испугалась! — не поверил ее сентенциям внутренний голос. — Трусишь, так и скажи. Слишком он серьезно стал к тебе относиться, вот тебе и страшно стало. Тимофея вспомнила. Везет тебе, Ковалева, на серьезных мужчин!»

Они вошли в море и поплыли, раздвигая перед собой блестящее в лучах луны его серебряное полотно. Однако далеко плыть Марине вдруг расхотелось.

— Капризные люди вы, отдыхающие, — со вздохом сказал Иван. — Я собрался сопроводить тебя до Турции, а ты передумала плыть.

На берегу он, несмотря на протесты Марины, вытер ее своей футболкой.

— Когда ты уедешь, — сказал он, — я буду класть ее на подушку рядом с собой и вдыхать твой запах.

— А не слишком ли мы мало знакомы для такого признания? — продолжала упорствовать она.

— После того как я покажу тебе одну вещь, ты все поймешь, — сказал он загадочно.

— Как, разве ты еще не все о себе рассказал?!

— Не обо всем можно рассказать. Кое-что тебе надо увидеть собственными глазами.

— Ты говоришь загадками. А что для этого надо?

— Посетить один маленький домик. Когда-то это был сарай для лодок, но я обложил его кирпичом. Собственноручно сложил камин. Теперь в нем можно жить…

— Камин. Как здорово. Жаль, что сейчас лето.

— Если хочешь, я зажгу его для тебя. Большой жары он все равно не дает, но мы могли бы сидеть и смотреть на огонь.

— И больше у тебя ничего интересного нет? — нарочно строго спросила она. — Камин летом — это, конечно, романтично, но еще недостаточно для того, чтобы увлечь девушку.

— У меня есть отличное кресло-качалка, я сам его отреставрировал.

Он тоже включился в эту игру, понимая, что ей трудно так сразу взять и отправиться в жилище одинокого мужчины. Молодежь лет пятнадцати-шестнадцати шутит на этот счет довольно грубо: «Чай-кофе-потанцуем, вино-водка-полежим!»

— Кажется, ты не сидел в своем домике сложа руки.

— Я старался работать не переставая, чтобы не думать об одиночестве, в котором оказался. Без друзей, без любимой женщины… Почти в том же положении, каким пугал меня тесть.

— Думаешь, в зоне тебе было бы так же плохо? — с неизвестно откуда взявшимся раздражением сказала Марина.

Что он может знать о зоне, об этом страшном месте, которое ломает и корежит нормальных мужчин?! Делает из них тех, кем бы они без нее никогда не стали. Она тоже не была за колючей проволокой, но с некоторых пор стала бояться тех, кто побывал в местах заключения, — они казались ей неизлечимыми, как больные проказой. А может, она до сих пор чувствовала себя виноватой в том, что брезгливо оттолкнула от себя Тимофея, не попытавшись ему помочь?