— Уголёк, надо, надо! — Пётр коснулся напряжённой шеи, — понимаешь: лихо к нам в дом постучалось. Надо нам с тобой поспешить.

Когда они выехали, конь пошёл бойко. Выехав на главную сельскую улицу, по обе стороны которой стояли уютно спящие, укрытые шапками снега избушки, Пётр сначала и не заметил, что кто-то бредёт по краю в направлении города. Только после того, как Уголёк послушно остановился, крестьянин спросил:

— Да что там ещё такое?

— Наверное, сам бог послал мне тебя! — услышал он голос, показавшийся знакомым. Никак не мог понять в потёмках, кто же это мог быть в столь поздний час?

Человек же этот сначала забросил в сани увесистый, обитый по бокам медью чемодан, а затем неловко, кубарем запрыгнул сам. Пётр угадал, кто это:

— Барин, Антон Силуанович, вы ли?

— Да, это я, дорогой друг! — обращение показалось Петру нелепым, но что ответить — он не знал.

«Круговерть какая-то — целыми днями и ночами общаться с этими господами!» — подумал он, глядя, как молодой барин поправил рукой в тонкой перчатке цилиндр:

— Уши то не боитесь отморозить, барин? А то ведь запросто можно!

— Ничего, дорогой друг, мне бы только до станции добраться, в город очень надо бы попасть. А там, — он вздохнул и с грустью осмотрелся, будто прощался с этим милым, но так надоевшим его захолустьем. — А там — пропади ж всё пропадом!

Уголёк вновь поволок сани, и полозья заскрипели по бледно-голубому в лунном свете зимнику.

— Так, вроде бы, не положено вам уезжать отсель, барин…

— Будь что будет. Теперь мне уже всё равно, что положено, а что — нет… А ты, голубчик, уж куда так поздно?

— Да беда у меня.

— А я — не помешал ли? А то ведь сойду, раз так! И пешком мило себе доберусь.

— Сидите уж, барин. Мне и самому до города поспешать нужно.

— Ох, барин, барин… как не хочу я этого слышать! — Антон Силуанович снял перчатку, достал надушенный платок и аккуратно высморкался. — Вот увидите, мой друг, скоро все в этом мире будут на равных!

Пётр усмехнулся, подумав, когда же наступят такие деньки, и, крякнув, закрыл варежкой одну ноздрю, зычно сморкнув другой:

— Ишь ты, такой мороз, что звёзды пляшут! Вы это чего?

Пётр посмотрел на попутчика, а тот, сняв головной убор, накрылся попоной и стал похож на мешок:

— А, ну грейтесь, раз так…

И тут впереди показался пляшущий огонёк, и скоро мимо на лихой скорости промчались сани с двумя людьми в форме.

— Никак, полиция, мой друг? — когда те остались позади, молодой барин откинул попону, и вновь водрузил на голову цилиндр.

Пётр усмехнулся, не зная, что и сказать…

Проезжая мимо перекрёстка, сердце у крестьянина забилось чаще, а барин посмотрел на почернелый высокий сруб с интересом:

— Совсем всё брошено, запущено… странно, что мой братец не прибрал сие строение к рукам своим загребущим.

— Да нет тут просто никакой корысти, слава больно дурная, — Петру хотелось уйти от мыслей о жене, а ещё больше — поделиться хоть с кем-то о пережитом за последнее время. Он не мог держать всё это в себе, но, посмотрев на трактир, перед глазами предстал грозный господин в богатом заграничном одеянии, а за его спиной — тёмный лик человека-ворона. Пётр был уверен, что видит их в морозной дымке над холодной облупившейся трубой. Господин строго погрозил ему пальцем, на котором блеснул малахитовый камень. Крестьянин поморщился, зажмурив глаза. А когда открыл, не увидел уже ничего, кроме тёмно-синего, усыпанного звёздами небосвода.

— Мы едем? — спросил Антон Силуанович, и они тронулись с перекрёстка.

Барин молчал. Ему тоже нестерпимо хотелось поделиться, рассказать о том, что произошло этим вечером в старой усадьбе, но разве этот милый, но простоватый крестьянин поймёт его? Скорее всего, не осудит, ведь в народе сильны верования во всякую чушь и околесицу про нечисть и покойников…

«Мне бы кто рассказал — я бы принял такой рассказ за безумие!» — думал он. Хотелось спать, но стоило сомкнуть веки, как вспыхивали в мыслях кошачьи глаза, а в висках стучало, будто кто-то шёл с тростью по глухому одинокому дому.

Впереди показались силуэты башен, и уже на подъезде к Лихоозёрску чувствовался приторно-сладкий запах:

— Совсем мне что-то тревожно, — поёжился Антон Силуанович.

— Горит что-то такое, — Пётр принюхался. — Как будто солод подожгли… — и он приподнялся на облучке, пытаясь увидеть зарево над городом, но не увидел.

— Так, голубчик, добрось меня до первой же метёной улочки, а там дальше я уж как-нибудь сам…

— Конечно же сами, барин, а мне поспешать надо!

Когда остановились, Антон Силуанович сошёл и удивился, что крестьянин только вздохнул и отвернулся, увидев протянутую монету: