— Да будь же ты проклята со всеми, кто затянул меня сюда! — с трудом поднявшись на локтях, выкрикнул он. Прислушался к далёкому эху голоса, которое тут же вернулось страшным ответом. Кто-то злостно пошатнул своды, и на спину посыпались труха и мелкие камни.

Он поднялся и, помотав головой, снова зашагал вперёд, в тёмную глубину. Поминутно останавливался и нащупывал ногами под собой узкоколейку. Барин как будто шёл по бесконечному кишечнику огромного животного, и чрево шахты словно расширялось, проталкивая его, как пищу, всё дальше и дальше, и Еремей Солнцев-Засекин, безжалостный гроза северных лесов, становился подобным мелкой хлебной крошке.

И вот перед ним появилась очередная — трудно было уже сказать, какая по счёту, развилка. Благодаря одному-единственному факелу он различил, по какому из направлений сворачивают покрытые пылью и ржавичиной рельсы. Когда Еремей Силуанович прошёл ещё сколько-то — по его представлению, не меньше часа, хотя счёт времени он потерял, — то понял, что дальше идти смысла нет. Если повернуться и попробовать снова вернуться к месту, где проходило отвратительное испытание с зеркалами, он при всём желании не сумеет уже его отыскать. Да и сил вернуться не хватит. Ноги налились тяжестью, нестерпимо захотелось просто повалиться и дышать, дышать… Пока и дыхание не остановится вовсе.

Упав на колени, попробовал проползти хоть сколько-то вперёд, и это спасло его. Еремей Силуанович нащупал, что рельсы оборвались, а за ними… не было ничего. Вспыхнули огоньки и, жмурясь, он увидел, что дополз… до пропасти. Как такое могло быть? Неужели вагонетки когда-то шли сюда, чтобы оборваться и упасть в неведомую даль… Барин пригляделся — нет, шагах в тридцати-сорока после обрыва вновь начиналась узкоколейка. Видимо, произошёл обвал, кажется, именно его он и слышал, когда брёл сюда…

Где же он? И как найти выход? Кажется, этот Гвилум говорил что-то об этом в его доме? Про путь к золоту ведь была же речь!

«Ответ на этот вопрос, конечно же, имеется, и точный. И находится он… Точнее, висит на стене в имении вашего родного братца».

Эти слова вспыхнули в памяти. Но что же они, проклятые, могли означать, понять было невозможно и теперь…

— Эй, кто-нибудь! — выкрикнул Еремей Силуанович, выставив вперёд влажные ручищи.

— … нибууудь! — отозвалось эхо.

— Слышите меня! Я сдаюсь! Сдаюсь, черти бы вас всех побрали!

— … брааали!

И никакого ответа. Но кто-то же зажёг эти огни, чтобы стало хоть немного, но видно? Зачем?

Еремей Силуанович ещё долго звал — то ли его никто не слышал, то ли выдержка у этих извергов — зачинателей Игры, была железная, однако он плюнул в бездну, сев на краю и свесив массивные ноги.

Посмотрел вниз, и ему показалось, что бездна тоже изучает его. Она не показалась ни злой, ни пугающей. Наоборот, поманила пульсирующей теплотой, словно огромная нагретая постель. Приятно, баюкая, звала и звала сделать всего лишь одно действие — чуть качнуться вперёд, и сорваться. Полететь, полететь ногами вперёд…

«Иди сюда! Иди ко мне! — будто звал приятный шелестящий голосок из пучины. — Лети же ко мне! Я дам тебе упокоение и кров! Ты их заслужил! Отдохни! Здесь так хорошо, так хорошо!»

«Шо-шо-шо», — звенело в ушах, и Еремей Силуанович закрыл их ладонями. Не помогло. Голос манил, пробиваясь к душе.

И он уже, теряя самообладание, заелозил огромным своим задом, пыль и камушки посыпались с тихим шорохом вниз, но в последний миг закрыл глаза. И увидел со стороны будто, как лежит на покрытом янтарного цвета наростами дне. А над ним плачет Ариша. Он — внизу, и она — там, а теперь поднимает своё белое личико из пропасти и смотрит вверх, отмахивая, отбивая шепчущее наваждение.

— Нет! Нет! — выкрикнул Еремей Силуанович, и дал себе крепкую оплеуху. Это помогло отогнать тугую зовущую хмарь.

Огляделся — всё та же тишина, он — на краю обрыва, и никого рядом. Звать, видимо, бесполезно, ноги увели его в такую глубь, что сюда не захочет спустится никто из свиты этого чёрного герцога… Но, как бы то ни было, барин обрадовался бы сейчас хоть кому-то, даже какой-нибудь нелепой чёрной твари, которая может обитать в этом полусумраке. Лишь бы эта тварь понимала русскую речь и сумела хоть как-то объяснить-указать ему дорогу назад.

И вновь вспомнил личико Ариши, белоснежные кудри, любимый её заводной паровозик, который запускали они в детской комнате… вместе с ним. В такие минуты он сам забывался, становясь другим. Тёплым, даже — нежным, таким, каким не знал его никто, кроме дочери. Теперь же Еремей Силуанович понял, что где-то глубоко-глубоко на дне его искорёженного естества есть ещё один… он. И, кто знает, может быть, этот он — единственный настоящий. Способный на любовь, внимание, прощение — способный решительно на всё, если его ведёт вперёд лучик по имени Ариша.