«Аааууууг! Аааауг!» — донеслись надрывные птичьи крики, и Пётр стеганул коня. Его тут же, как жалкого котёнка, подхватила невидимая рука и, покружив в воздухе над кромками колышущихся деревьев, бросила в глубокий сугроб. Он утонул в нём по плечи и замер.

Послышались удары гигантских ног. Пущевик приблизился к чёрной повозке. Согнувшись в три погибели, старший лесной брат опустил косматую мшистую бороду до земли. Уголёк втянул носом тухлый болотный запах, недобро заржал, видя перед собой похожую на поросший лишайником камень морду, но не отступил. Пётр, замерев, смотрел из сугроба, как огромный лесной старик рассматривает светлячками глаз чёрную повозку. Филин предупреждающе крикнул:

«Ааауууг!»

Но это не остановило пущевика, и он попытался сжать, обхватить скрюченными, скрипящими древесиной пальцами повозку. И тут же покрылся множеством искр, из мшистых ушей пошёл пар.

Филин едва успел поднялся с плеча, но уже в полёте его седые крылья вспыхнули, словно хорошо просушенное сено, и пронзительный «Ааауууг!» взметнулся над лесом вместе с горящим огоньком и растаял в свете луны, словно быстро потухшая звезда.

Пущевик в отупении поднял ладонь, которой тронул чёрную повозку и смотрел, как та с треском занимается пламенем цвета спелой болотной клюквы. Подняв её вверх, словно факел, он с воем, всё также ломая деревья, устремился в непроглядную тьму бескрайних северных лесов.

Пётр, с трудом сумев выбраться из сугроба, видел, как уходила далеко-далеко, занимаясь всё больше огнём, эта гигантская тёмно-зелёная истошно воющая гора…

Глава 21

Что в чреве твоем?

Все эти короткие зимние дни, лишь солнышко начинало едва озарять укутанную одеялами глубоких снегов опушку, и до ранних сумерек, что уже после обеда подступали к одинокой лесной избушке, накрывая её густой пеленой, Апа-травница молча сидела, облокотив голову на кисти рук. Мороз надувал красными круглыми щеками узоры, и она поминутно отогревала ладошкой кругляшок на окне. Тянущееся, как лён, молчание нарушали разве что потрескивание закопчённой свечи на глубокой тарелочке с каёмочкой, писк мышей да вздохи и недовольное кряхтение домодеда на простывшей печи. Это был тот самый домовой дух, что бежал из трактира, захватив своих кошек-помощниц. Он искал спасения, и, уже почти выбившись из сил, набрёл на избушку лесной травницы, где и нашёл приют и покой.

— И сколько же можно вот так, без пользы, ждать-то, голубушка? А, матушка? Да посмотри ты хоть на меня! Эх… не явится он, по всему же ясно! — ныл домовой старый дух в серой рубахе, ни разу за все эти дни так и не удостоившись даже взгляда, не то что ответа! Потому он печально смотрел из-под густых пепельных бровей на опущенные, словно коромысло, плечи хозяйки, да ругался, что ни дров, ни хвоста не запасено, и воды натаскать нужно, да и обед не варился.

Кошки-коловёртыши лежали, прижавшись к холодной печке, и тревожно спали, шевеля ушками и усиками.

— Ты бы хоть делом развлеклась, а так и совсем зачахнешь в думушках своих невесёлых! — трындел одно и тоже домодед. — Ишь как исухала-то! Ну сама ж рассуди: явится гостенёк, добрый молодчик твой, а тебе и на стол собрать ему неча! Разве ж так годится, матушка? Ну?..

Не слушала Апа-травница доводов. Знала она, сама только не понимая, как и от кого, что должен сыскать к ней путь-дорожку юноша, охотник не от мира сего, чтобы она заговорила ему пулю серебряную на злого ворога. И никто во всём мире подлунном не сумел бы поколебать её решимости! Только уж все приметы к тому, что быть гостю вскоре, явлены были, а он не шёл. Филин ночью садился на крышу, рвал её когтями и кричал, тяжёлая поступить пущевика вдали слышалась, смурной гарью со стороны города истошно тянули ветры… А не было, не было охотника, нуждающегося в скорой поддержке и мудром совете.

Была Апа-травница по летам глухой старухою, и верно, быть правой людской молве о том, что она и есть Баба-Яга из старинных сказок. Только не ходила она по избушке, стуча костяною ногою, не имела одного лишь острого, как у змеи, зуба. Были зубы её прямы и красивы, ноги стройны, груди круглы и крепки, лицом и всем обликом молода и пригожа. Увидел бы её человек младых лет, сердцем не занятый, и потерять ему сон на долгие ночи! Не брали Апу старость и хворь, хотя уж сама помнить забыла, когда явилась на свет. Ещё князья древние, да сыновья крестьянские и поповские на её порожек жаловали! Многим помогла она добрым делом, но теперь вот что-то не ладилось. К ней самой сроду все шли, но теперь, видать, иные времена настали.

Стоял её домик посреди лесной опушки на курьих ножках. Только вот к курице — неразумной птице домашней, не имели те ножки отношения. Поставлена была изба богатырями древними на четырёх обрубленных по корням дубовых пнях, и были те пни по особому старорусскому правилу смолью крепко окурены, чтоб стоять им без сносу столько веков, что хоть весь платок узелками извяжи, а не сосчитать! Потому только курьими эти ножки и звались.

Нет, по всему выходило, что не придёт уж к ней молодец. Но не оттого, что вовсе и не должен был! Нарушение вышло лукавое на его путях-дорожках к ней. Уж он и след взял, и нюх его охотничий острый не подводил, да сбит кем-то был — то ли чарами, да то ли попросту людьми недобрыми.

— Да ты ж куда это, голубушка, собралась?! — домодед от неожиданности чихнул и чуть не упал кубарем вниз, когда Апа-травница вдруг поднялась с топчана, расправилась во весь рост до самого потолка. Вышла, постояла на пороге, вернулась. — Эх, чую, намерения твои неверны! Иль собралась куда… в ночь непроглядную! В такую-то стужу, в такие-то снега! Осядь, матушка! Жди уж лучше! Повремени ещё чуть, глядишь, на иной день всё ж и явится!

— Нет, дедушко, вышли все сроки! — Апа подошла к шкафчику, сунула за пазуху какие-то волшебные травы-снадобья. — Ясно мне, что и так просидела-прождала я лишнего! Вечор уж мне надо было сбираться в путь-дорогу! Теперь уж и не видит сердце, поспею ли, помогу ли кому…