Шрифт:
— Я люблю тебя… я так люблю тебя!.. Первое, на что обратила внимание Марша, когда снова стала в состоянии различать и понимать окружающий мир, была наступившая звенящая тишина. Винченцо выпустил ее из объятий и, скользнув в сторону, перевалился на бок, давая возможность прохладному воздуху охладить разгоряченное тело.
— Никогда больше не говори мне подобной чепухи, — пробормотал он с нескрываемой угрозой.
Неуверенной рукой она потянулась за покрывалом, но оно оказалось слишком смятым, чтобы обеспечить ей надежное прикрытие. Сразу после такой вспышки страсти его тон произвел на нее такое же впечатление, словно ее ударили ножом. Марше захотелось тут же умереть. От полученного удовольствия не осталось и следа. Более того, у нее появилось ощущение, что ценой пережитого ею наслаждения стало предательство самой себя.
— Что ты имеешь в виду? — прошептала она.
— На мой взгляд, самая омерзительная вещь на свете — это слышать, как ты говоришь, что любишь меня, — холодно пояснил Винченцо.
Убитая внезапной переменой его настроения, Марша отвернулась. Только сейчас она вспомнила слова, которые вырвались у нее в момент кульминации страсти, когда ее тело и ум целиком находились в его власти.
— Но может быть, ты сказала это просто по привычке? — презрительно предположил Винченцо.
— По привычке? — спросила она дрожащим от горя голосом, поразившись его дребезжанием.
— Может быть, это нравилось Форбсу… но не мне… Я не питаю насчет тебя никаких иллюзий, а когда ничего не ждешь, то не из-за чего и разочаровываться, — заявил он, жестко рассмеявшись. — А сейчас, когда ему наконец пришлось смириться с тем фактом, что его «любовь» ушла к тому, кто больше ей платит, он, должно быть, очень расстроен.
Теперь Марша поняла все. Внутри у нее все как будто перевернулось, кулаки сжались с такой силой, что на нежной коже ладоней остались полукруглые следы ногтей. А потом, совершенно неожиданно невыносимую боль сменила дикая, звериная ярость…
8
Марша вскочила, словно подброшенная пружиной. Тонкие черты ее лица заострились, бирюзовые глаза засветились злым зеленым светом, как у рыси.
— С меня хватит… Не желаю больше слушать твои издевательства! — гневно крикнула она. — Может быть, ты еще скажешь, что я обслуживала в борделе иностранных моряков? Или занималась стриптизом? Что еще ты в состоянии изобрести, помешанный идиот? Да как ты смеешь пачкать имя человека, о котором ничего не знаешь? Что тебе сделал Саймон Форбс?
Лицо Винченцо застыло в изумлении, он внимательно разглядывал ее. Потом на его чувственных губах промелькнула улыбка.
— Насчет тебя я могу допустить практически все. А вот он…
— Что он? — резко перебила его Марша. — Как ты думаешь, почему Саймон тебя так возненавидел? Да потому что он ухаживал за мной с пятнадцати лет — и все равно не имел того, что ты заполучил в месяц! Думаешь, легко ему было, когда он видел, как я влюблена в тебя, легко было отдать меня тебе?
— Но ты же сама призналась, что спала с ним…
— Да, черт тебя побери! Но все равно наши отношения с ним и с тобой даже нельзя сравнивать! То, что я давала ему и что испытывала с ним…
— Ага, все-таки ты призналась, что что-то испытывала с ним…
— Замолчи немедленно! Мы были с ним близки всего два-три раза… и я с трудом терпела его близость! Я всячески старалась избегать этого… А с тобой… ты сам знаешь, как я вела себя с тобой! И тебе не стыдно после этого обвинять меня в связи с ним! Потому что для тебя я просто посуда, лоханка для удовлетворения похоти — и все!
На скулах Винченцо выступили красные пятна.
— Не передергивай! — протестующе возразил он.
— Это ты передергиваешь! Потому что женщина для тебя только сексуальная машина, шлюха, потому что ты не можешь вытерпеть, что ты у меня не первый мужчина! Я скажу тебе, Винченцо Моничелли: хоть ты и предприниматель, миллионер и все прочее, но в душе ты средневековый дикарь! Ты так же устарел, как твой проклятый замок!
— С чего ты так разошлась, дорогая?
Выведенная этой фразой из себя. Марша буквально зашипела.
— Если ты не прекратишь, я… я выцарапаю тебе глаза!
— А с чего бы я должен был прекратить? Надеюсь, ты оставляешь за мной право отстаивать свои убеждения, хоть, с твоей точки зрения, они и выглядят средневековой дичью, — возразил ей Винченцо, ядовито ухмыльнувшись.
Это стало для Марши последней каплей. Он ничего не понимал и не желал понимать. Говорить с этим человеком было все равно, что убеждать каменную статую. Весь ее гнев куда-то улетучился, уступив место безнадежной тоске.