…Лейтенант Жуликовский, потерявший руку в легендарном сражении, по настоянию врачей был вынужден оставить службу и переехать в деревню на «свежий воздух и для здорового образа жизни», как они выражались, почему-то подмигивая офицеру. Оказавшись вдали от города, Жуликовский сразу же перезнакомился со своими соседями и, не зная других способов поддерживать отношения, стал частым гостем в домах, до которых можно было добраться не более чем за два часа. Так, войдя в жилище писателя П*, отставной офицер догадался, что привезённая им бутылка дорогого вина будет выпита без закуски, так как разложенные на табурете сухари являли собой пример пищи, которую употреблял хозяин. Несколько смущённый бедностью своего быта, писатель оторвался от бумаги и поспешил встретить гостя. Впоследствии Жуликовский не являлся без чего-нибудь съестного: и большой кусок пирога, и обёрнутая в фольгу копчёная рыба, или котлеты укрепляли силы писателя П*. Офицер, оказавшись гражданским человеком, с трудом принимал то, что полагалось делать обыкновенным людям, но для себя он решил заниматься чтением и рисованием, особенно доставлявшими ему удовольствие. Ему нравилось, что книгу можно читать с любого места и сколь угодно долго, что новый его знакомый, писатель П*, вообще пишет медленно, не более пяти-шести страниц в день, так что можно было читать рождающиеся произведения, не затрачивая на них много времени. Рисование вначале не очень давалось Жуликовскому. Сделанный специально для него планшет легко превращался в треножник, которым мог управлять однорукий человек. Писатель П* согласился за некоторую сумму позировать начинающему художнику-любителю. Наброски, выполненные сангиной, казались удачнее карандашных, но, в общем, оставляли по себе дурное впечатление. Однако единственное, что мог позволить себе натурщик, – это скромное молчание, увенчанное ещё более скромной улыбкой. Жуликовский снисходительно принимал уверения писателя в его непонимании изящных искусств и старался не обращать внимания на недоумённые взгляды, которые в первые секунды бросал писатель на представленные ему листы. Изрядная полнота писателя, страдающего от страшного недуга, пожалуй, паче других внешних свойств, удавалась рисующему, но схожести в лице не получалось. Вскоре огромная папка была заполнена портретами писателя, но казалось, что сотни разных толстяков позировали Жуликовскому. Между тем он объявил, что основную задачу он выполнил, а именно: добился некоего внутреннего сходства с натурой, то есть «уловил характер». Писатель П* принял с великой благодарностью сумму, в два раза меньшую против той, о которой договаривались вначале, и, заметив по уходе Жуликовского забытый случайно набросок, бережно положил его в стол и хранил среди прочих ценных бумаг с умилительной ревностью. К весне у писателя набралась некоторая сумма, которую он не замедлил передать на памятник Пушкину. Это был едва ли не самый счастливый день в жизни П*: солнце щедро золотило деревья и дома, наполняя необыкновенным теплом души людей, готовых после долгой холодной зимы буквально утонуть в золотых лучах. Ничто не могло омрачить торжественного состояния П*, от взора которого ускользали любые неприятности дня. Например, писатель не заметил, как стащили у него шапку, взятую им ещё по привычке, не обратил внимания на то, что принимавший деньги чиновник неприятно улыбнулся, когда пересчитывал жертвуемую сумму.

Мой отец показывал мне письмо, полученное им тогда от писателя, в котором тот с нескрываемой эмоциональностью излагал свои мысли по поводу будущего памятника, прилагая зарисовку выбранного уже проекта. Только теперь я узнал, что отец передал деньги П*, думая таким образом обеспечить писателя хотя бы минимальными средствами. Как нам известно, он ничего себе не оставил и, отдав всё до копейки на памятник своему кумиру, жил одной только сатисфакцией… Газеты, к разочарованию П*, мало писали о предстоящем событии, и совсем ничего не было известно о том, как движется работа, и всем ли необходимым обеспечены скульптор и архитектор.

Жуликовский, увлечённый ещё одним занятием, мечтал уже о другом, впервые он осознал в себе потребность ваять. Оказавшись в Москве, он случайно познакомился со скульпторами, среди которых оказался тот, кто отливал памятник Пушкину. Проникнувшись жалостью к однорукому человеку, желающему лепить, скульптор пригласил его в свою мастерскую. Жуликовский с радостью принял приглашение и предложил устроить «скромный пир» по этому поводу. Изрядно выпив, они оказались в огромном павильоне, где, как привидения, тут и там стояли под мрачными холстяными покровами изваяния. «Который тут Пушкин?» – с трудом успел спросить Жуликовский, рухнул на пол и захрапел, причмокивая. Несколько мужиков подхватили странного гостя и на извозчике доставили в гостиницу, где он остановился.

Наутро голова отставного военного болела вдвое сильнее обычного от мысли, что он не смог овладеть своей волей и, постыдно опьянев, не увидел того самого памятника, о коем не раз рассказывал ему деревенский приятель. Однако по возвращении своём в деревню, Жуликовский с мельчайшими подробностями описал встречу со знаменитым скульптором, который великодушно показал памятник «в процессе». Писатель просил повторить историю и выслушал её, вновь, прослезившись и не заметив, как некоторые детали искусно подменил рассказчик. На третий раз Жуликовский едва не забыл первоначального варианта и с усилием вывернулся в глазах собеседника, объявив, что в основном разговор шёл об уроках, которые ему любезно согласился дать скульптор… Писатель, возбуждённый рассказом счастливого соседа, долго не мог уснуть и, глядя на скачущее пламя последней оставшейся у него свечи, пытался себя вообразить на месте Жуликовского, но это не получалось. Под утро сон овладел писателем и отчётливо доделал работу воображения. Писателю приснилось, что он входит в мастерскую по ярко-красному настилу, хрустящему, как солома. На писателе тесный мундир, один рукав которого почему-то привязан тесьмой к пуговице, а рука лежит под мундиром, и от этого входящему делается неловко. Он подходит к огромному памятнику, трогает его свободной рукой и замечает, как что-то прогибается под пальцами. «Какой мягкий и волшебный вы используете материал!» – вскрикивает писатель, обращаясь к скульптору, но вместо того видит перед собой служащего земского суда в запачканном переднике…

2

Мой отец был одним из первых приглашён в Москву на открытие памятника и показал приглашение писателю П*. Тот долго держал в руках конверт и письмо, как в ювелирных лавках держат некоторые женщины, не купленные ими ещё украшения.

3

«А пух тины не легче…

Из сочинений писателя П*

Открытие должно было состояться через три месяца, и писатель ежедневно выходил навстречу почтовой повозке и, кланяясь, спрашивал: «Не несёшь ли, Ваня, письмеца для меня?» Почтарь смущённо улыбался, отвечая всегда отрицательно. «Может, одолжить у кого денег и заплатить этому парню?» – думал писатель, поглядывая на почтальона. Но это было без надобности: Иван не был замечен в воровстве и исправно разносил корреспонденцию по адресам… и уж если случались письма, то непременно отдавал их в руки получателей.

В торжественный день церемонии, на которую уж и Жуликовский получил приглашение, менее, впрочем, шикарное, чем у моего отца, почти формальное, погода сделалась благоприятной, словно от славных предчувствий. Облака, до того готовые разразиться грозой, рассеялись, дорога почти высохла, и почтовая лошадь без напряжения тащила полупустую телегу. Рядом шёл почтальон Иван, поглядывая в сторону дома, из которого вот уже, как три месяца выходил на дорогу чудаковатый писатель, но никого не было видно. Пройдя до конца единственной в деревне улицы, Иван облегчённо вздохнул и задорно стегнул лошадь.

7 февраля 1995 года

«Мраморный шум»

В глубине шестьдесят девятой улицы есть моё раскрученное по спирали реле, способное внедрить вас в лекарственную перемену слуховых эффектов, едва ли волнующих остальных. Вы при всей вашей взбалмошности, готовы отказаться от возражений и прислушаться к ускользающему, словно вручную грубо устроенному звуку. Вас двое, но досчитаться до конкретной цифры, сожалею, нельзя, – ибо в таком двусмысленном положении, оказывается, считающий, и его интерес к вашему множеству заметно падает. Вы вмешиваетесь: "Любовь!" Внешние признаки остаются без изменений, лишь снижение спроса опускает начертанную на вашей ноге шкалу дорогого невесомого платья. Сколько я уже говорил об этом!

2

Мы всё поняли, и я готов вывернуть наизнанку ваше слуховое постоянство, впрочем, теперь, и вы озаритесь некоторой решимостью. Для начала можем отправиться вместе к знаменитому участку комнаты, где собранные вами фотографии будут, как кнопы указывать на окончания фраз. Надеюсь, сеть, устроенная вами, будет достаточно прочной, а в противном случае, мне придётся искать причину и развивать эту тему в противоположном от вас направлении… Естественно, я не стану уговаривать вас взять свои слова обратно, – мне достаточно сделать ваше присутствие безопасным или как вы говорите – «ненавязчивым». Догадываюсь, сколько зрительных образов оставили вам изворотливые наблюдатели!