— Вот что значит, дед твой пить бросил, — на внучку смотрю и говорю, — совсем другой вид, себя в руки взять может, когда захочет, — улыбаюсь уже ему, а он мне, короче, много я в его сторону похвалы кинула. Внучка радуется, за руку его жмёт, а он слушает и мне поддакивает, тоже улыбка не сходит, но какая-то натянутая, мнётся с ноги на ногу, видать, неловко, но я-то нахваливаю. Да от души радуюсь.

— Ладно, — говорю, — пойду занырну, — а они на другое озеро пошли.

Наплававшись досыта, Саше рассказываю, что, мол, не одни мы из Томска, даже сосед с умной головой, но пьяной мордой (так я порой его про себя называла) приехал, да не один — с семьёй, внучка с ними. За ум взялся, совсем другой вид. Похоже, завязал со спиртным конкретно. Саша удивился, что не мы одни такие, люди едут за солнышком и пандемии не побоялись, с семьёй. А через день-другой опять соседа увидела;

— Вон, Саш, сосед наш.

— Какой это наш? — зорко глянув в его сторону, ты что, спятила, это вовсе не он.

— Да он, — я начала ему доказывать, — рост, улыбка и походка, телосложение и волос кудрявый слегка, и усы… Это ты спятил! — Саша засомневался, но всё же присмотрелся ладом и проследил, к какой машине они пошли. А я ему рассказываю, как мы пообщались с соседом.

— Да никакой он не сосед и вовсе не томич, смотри, какой регион. Балда ты, они из Кемерово.

— А-а-а, — сникла я. Да так неловко стало. Такое сходство! И бывает же…

После я старалась не попадаться на глаза этому мужчине. Вскоре они уехали. И надо же было так опростоволоситься… Опять же я на самом деле была убеждена, что это именно наш сосед. Какое сходство?! А не мог ли тот парнишка, наш «друган», так и меня попутать? Здесь я только могу пожать плечами.

Нам всё ещё по восемнадцать, я такая же наивная и доверчивая. Глупая, но уже влюблённая. Совсем скоро Сашу заберут в армию. А я буду его ждать целых два года. Я отращиваю волосы, до этого была короткая стрижка сессон, у Саши же густой волос до плеч, на свету отливает тёмным каштаном. Красиво. Это позже я узнала, что его мать перекрашивала, а мои родители не разрешали ни волосы красить, ни глаза, а губы тем более. Но я тут, в городе, далеко от родителей и поэтому позволяла себе чуть подкрашивать реснички, губы, даже наносила тени на веки — мне не шло, но модно, просто хотелось подражать своим подружкам.

Мы дружно общаемся со всеми нашими сверстниками. У кого день рождения — справляем гурьбой, кого-то провожаем в армию, по выходным дням также кучно ходим в железнодорожный клуб, кто танцует, а кто просто так стоит, переминается с ноги на ногу. Я в основном так и поступала — неумёха, даже танцевать ладом не умела, а может, скромничала, стеснялась, но на танго Саша меня всегда приглашал, и я шла с удовольствием.

Никогда не забуду, мы танцуем в клубе, а на дощатом полу валяется новенькая десятка. Кто-то, похоже, выронил. Я не подаю виду, словно её не вижу, хотя то и дело отыскиваю её взглядом. Она ох как не лишняя, но продолжаю улыбаться Саше, о чём-то говорим, танцуем дальше. Мне даже неловко спросить у него, видит ли он её, а оказалось, тоже видел, но ему было стыдно передо мной поднять червончик, поэтому прибег к молчанию. И лишь спустя десятилетия мы заведём на эту тему разговор, и он признается, что видел эту десятку.

От вальса всегда отказывалась, у меня почему-то кружилась голова. Наверное, было внутричерепное давление, да разве кто его тогда проверял. Это сейчас существуют всякие томографы, а раньше…

Помимо хождения в клуб на танцы или просмотра фильмов у нас появились и другие совместные увлечения. Однако же моя скромность, со мной скромен и Саша. Но мы уже не ходим по-пионерски, взявшись за руки, а украдкой целуемся в подъезде. Да-да, поцеловаться при взрослых мы себе не позволяем. Я всегда считала и считаю, что любовь должна быть чистой, уединённой, не вынесена для всеобщего обозрения. Но не имею права судить нынешнюю молодёжь. Пусть целуются где хотят, это их дело. Лишь бы потом жили хорошо, а то посмотришь, на людях поцелуйчики, а дома как кошка с собакой. Бывает.

Так вот, стоим мы с Сашей под лестницей первого этажа моего подъезда, где я жила у сестры на пятом этаже, а Саша жил в этом же доме только на девятом этаже и в другом подъезде. Вечерело, на улице пока ещё всё видно, в подъезде же темновато. Вот мы и выбрали уединённое местечко. Стоим, общаемся и сладко целуемся. Вдруг вышел Генка Отрезов, а он жил на первом этаже, мы с ним в одном подъезде жили. Генка — Сашин друг с детства, даже в садик в один ходили. Хороший был парень, застенчивый, простой, с добрым бесхитростным характером, вечно улыбался, но с одним небольшим комплексом, Гена с детства заикался. Быстро подошёл к нам, наставил мне прям в висок обрез, я это почувствовала (не знаю, где он его взял) и так улыбчиво говорит:

— Нн-ну, всё В-валю-у-ушка, прощ-щайся с ж-жизнью, — нажал на курок.

Щелчок мы услышали все. Саша на Генку что-то буркнул, а я, я просто засмеялась, зная безобидного Генашу. Обиженный на Сашу, Гена отправился на улицу, и мы услышали громкий выстрел. Рванули к нему, на улицу. Фонарь, висящий прямо над подъездной дверью, хорошо освещал Генкино каменное лицо, он стоял до того бледный и напуганный, что долго не мог вообще сказать что-то. «Слава Богу, живой», — промелькнуло у меня.

— П-п-п-п-прости, п-п-п-про-ости, В-в-валюшка, — выговорил он кое-как. Я же видела, как у него тряслись руки, а обрез валялся на полу.

— Гена, Гена, да что с тобой, что с тобой? Ты же живой, всё же нормально. Что с тобой? — Я ещё пока не могла понять, в чём дело, и радовалась, что Генка жив и невредим.

— Ты же живой, Генаша, живой! — громко повторяла я, тряся его за рукав ветровки, приводя в чувство. Но бледность с его лица не спешила уходить.

— Радуйся, что ты живая! — вырвалось у Саши, и он крепко прижал меня к себе.

— А со мной что может случиться? — улыбаясь, развожу руками.

— Осечка, вот что. Осечка вышла на тебе! — Саша закурил и протянул Гене сигарету.