Мне стало невыносимо жалко подругу, вцепившись друг в друга на минуту, мы всплакнули.

— Ты видишь мои последние слёзы! — судорожно выкрикнула она и резко отпрянула на другую сторону дивана. У меня, как всегда, сразу стали мёрзнуть ноги. Я прикрыла их пледом, а Верочка, подсев поближе, через плед стала разминать мои пальцы.

— Вот сдохну я, кто тебе ноги растирать будет? Сколько раз говорила, иди в клинику, обследуйся, нет, тянешь чего-то. Чего тянешь? С сосудами у тебя проблемы.

Про сосуды я отвела разговор в сторону:

— Вера, ты опять за своё, не смей так говорить. Ты очень долго должна жить, ты заслуживаешь лучшего. Заслужила!

— Должна, но не обязана, раком я повязана, — снова выпалила она рифмой, это у неё ловко получалось.

Рифмой подытожила и я:

— Рак твой враг, а ты его в овраг.

Засмеялись. Но Веруньке не терпелось излить душу, выковырять тот, оставшийся кусок ржавчины, который, похоже, не давал ей покоя, продолжила:

— А знаешь, Валюш, я, правда, его не узнала. Такой чинный, при галстуке, статный не по годам. Да и где б я его узнала, — повела бровями, разведя глаза в разные стороны. Сколько я пыталась, у меня так и не получилось, как у Верочки, развести глаза.

— Свалился как снег на голову. Я к дочке спешила после работы, а он привязался, ну и разговорились, шея, говорит, болит, не вертится, а я ему сразу диагноз преподнесла. Согласился с диагнозом-то, пообещал заплатить хорошо, и живёт недалеко от дочки, ну, думаю, почему попутно не зайти, помну шею и получу сполна. И правда, недалеко жил, помяла я ему шею на совесть, потом ещё несколько раз приходила, поёт как соловей, сразу и не раскусишь, что в нём намешано. В квартире одиночеством пахнет, а на столе кольцо с брюликом лежит. Я тогда уже в них разбиралась, даже дочке с небольшим камушком перстенёк купила, а тут, представь, камень с крупную горошину.

— Ничего себе, — поддакиваю Вере, хотя брюлики в глаза не видела, покажи мне стекляшку, скажи, что это бриллиант, я и поверю.

— Спрашиваю его, не боишься? Свиснуть могут, подальше положи. А он сходу: так это для тебя, за работу. Какая тут работа, думаю, каждый раз платит, да прилично, а тут… — она выпучила глаза, сморщив губы. — И я удивляюсь. А он показывает на посылочку, мол, так и так, ты такая исполнительная, вижу, туговато в жизни тебе, вот эту посылочку одному клиенту снесёшь — и брюлик твой, ты его сразу возьми, я в тебя верю, да и адрес свой я, балда, успела назвать. Ведь вошёл в доверие, — говорю тебе, — даже приглянулся, на тот момент одна жила, ну, думаю, подумаешь, старше. Посылочка подозрительной показалась, но виду не подала, прикинулась глупее глупой. А он коньячок посасывает, за вторым стаканом потянулся.

— А что, говорю, — снесу посылочку, раз такой щедрый. Ты только мне коньячка плесни, чтобы ноги быстрей побежали. Он и плеснул, выпила, не морщась, залпом, словно воду. Удивился, ещё чуток плеснул и себе не пожалел. Смотрю, его хорошо развезло. Тут я ему сама плеснула и сделала вид, что себя не обделила. А я-то, сама знаешь, как к спиртному отношусь. Но посылка из головы не выходит, а меня уже развезло от выпитого коньячка. На душе кошки скребут, понимаю, что в посылке находится. Страшная ненависть к нему появилась. С неделю как подругиного сына похоронили, той, у которой я до родов жила, — я кивнула. — Ох и хорошая женщина, а Игорёк, её сынок, — горестно глядя на меня, продолжила, — я ведь крёстная мама его. Вот что надо было парню, чего не хватало? — резко приподняла плечи и так же резко опустила, перекосив лицо.

— Споткнулся, — добавляю, понимаючи.

— Но я тогда не споткнулась, плеснула Василию, так он просил его называть, в стаканчик коньячка, хорошо плеснула, взяла посылочку развернула её аккуратненько, незаметно, и также аккуратно чуть меньше чайной ложки сыпнула ему уже в очередной стаканчик коньячка, а остальное высыпала в его же унитаз. Прикинь, даже руки не тряслись, я это с огромным удовольствием проделала, словно отомстила за Игорька. Нет, я эту ночь не спала, просто не знала, что меня ожидает. Металась, придумывая всякие версии. С жизнью прощалась. А следующего дня мне мать звонит:

— Верка, помнишь, Василий у меня с полгода жил, ты тогда махонькая была, но помнить должна, он тебя ещё на горбушке катал, гармошку тебе маленькую купил губную. — Гармошку я сразу вспомнила, была у меня, а вот его смутно. — Так вот, — говорит она, — к нему бандиты вчера ворвались, а может, наркоманы какие, и удушили. Ничего в доме не тронули, а его удушили.

— Представляешь, Валюш, мне только и осталось перекреститься тогда.

Мы словно по команде враз перекрестились с Верой. Посмотрели друг на друга и непроизвольно засмеялись.

— Ой, Верунь, не к добру смеёмся.

— К добру, о таком можно и посмеяться. Сколько бы он молодёжи загубил, а так один ушёл, и, как говорится, концы в воду.

— А брюлик где?

Я окинула взглядом её жилистые, но сильные руки.

— В ломбард снесла, хорошо мне тогда за него заплатили. Прилично. Сказала, от мужа память, но жить не на что, даже слезу пустила, а сама в парике была, так, на всякий случай. Долго ещё себя накручивала, страх в ногу со мной шёл. Боялась, но всё обошлось.