К этому моменту все выходы должны быть перекрыты, мало того, всех тех, кто попытается срочно покинуть место проведения оргии или, паче чаяния, помешать жертвоприношению, нужно будет обездвижить и отправить в загон.

Жрец был уверен, что желающие дать задний ход найдутся непременно. Так что, ради своей же безопасности, эту провокацию провести просто необходимо.

— Велиарий, — жрец произнёс это слово негромко, но был уверен, что тот, к кому он обращается, наверняка его услышит.

И, действительно, спустя минуту в неверном свете факелов появилась высокая фигура, завёрнутая в просторную рясу с глубоким капюшоном.

Барон Блаватский Агафон Юрьевич, коему и было присвоено ритуальное имя Велиарий, спешил к своему повелителю.

— Я здесь, о величайший, — дрожащим голосом произнёс сектант.

— Внемли мне, — пророкотал жрец, влив в голос изрядную толику силы, которая заставила сектанта, съёжившегося перед его троном, съёжится ещё больше, а потом и вовсе пасть ниц.

— Слушаю и повинуюсь, — проблекотал сектант, подавляемый невыносимым величием того, кому он поклонялся.

— Это хорошо, что повинуешься, — раздался голос жреца, — иначе мне пришлось бы раздавить тебя, червь… — посчитав, что страху на своего добровольного раба он нагнал уже достаточно, С’Ами’Аза решил перейти непосредственно к делу.

Для начала следовало поинтересоваться, выполнил ли он порученное.

— Отвечай, выполнил ли ты моё поручение относительно новых аколитов — голос рогатого божества заставил барона Блаватского вздрогнуть.

— Да, господин, — он не смел поднять взор на сидящего перед ним Диавола, — в соответствии с твоими пожеланиями, в составе аколитов, проходящих сегодня обряд посвящения тебе, сплошь женщины.

— Молоды ли они? — вопрос хозяина, казалось, заставил вибрировать кости баронова черепа, — красивы ли они?

— Самой старшей из них ещё нет и двадцати пяти, — с трудом выдавил из себя Барон, — и они красивы…

— Что-то неуверенно, как-то это звучит у тебя, — С’Ами’Аза сжалился над своим почитателем, и убрал давление, — но я проверю, обязательно всё проверю, раб мой…

Местные самки, конечно не дотягивали ни статью своей, ни темпераментом до женщин его народа, но, за неимением лучшего…

Так или иначе, но жрец страдал не только от того, что требовалось восполнение сил. Очень большой дискомфорт ему доставлял неутихающий зуд в чреслах.

Он уже успел осчастливить пару своих последовательниц до полного их изнеможения.

После всего того, что он с ними проделал, они смотрели на него с бесконечным обожанием и готовы были, буквально на всё, только бы он согласился бы ещё раз подарить им это неземное наслаждение.

Но он тогда лишь немного унял изводящий его зуд. Ему нужно было больше, больше самок.

Пока у него было не так много аколиток, а потому он был вынужден соблюдать некоторую осторожность при совокуплениях.

Он вынужден был следить за собой, чтобы не выпить до дна их жизненные силы.

И это тоже его расстраивало. Но, с другой стороны, тут есть хоть что-то. А потом, когда этот мир будет покорён, он сможет не ограничивать себя ни в чём.

Бросив взгляд на согбенную спину барона у своих ног, жрец отвлёкся немного от скабрезных мыслей и обратился к своему последователю.

— Слушай меня внимательно, раб, — следовало дать последние указания, — через пять часов мы начнём мистерию посвящения тех аколиток, что ты счёл готовыми к принятию таинств. В дополнение ко всему, что я сказал тебе ранее, надлежит замкнуть двери, ведущие в зал, после того, как все, кому дозволено сегодня присутствовать, прибудут сюда и займут свои места.

Барон, которого терзал страх от того, что он находится перед сущностью, которая может прервать его жизнь просто движением своих бровей, одновременно испытывал острейшее наслаждение от осознания того, что именно он, а не кто-то другой, находится рядом с источником этой неодолимой силы.

— Слушаю и повинуюсь, — прохрипел он.

— А теперь иди, и проследи, чтобы всё было сделано наилучшим образом, — напутствовал своего раба жрец, — особо проследи за тем, чтобы каждая из тех, кого ты введёшь сегодня впервые в наш круг, была готова принять моё благословение и отдать мне всю себя, без остатка.

— Слушаю и повинуюсь, — барон был просто не в силах произнести хоть что-нибудь другое, настолько велики были его страх и почтение к высшему существу, перед которым он сейчас униженно распростёрся на каменном полу.