«Да, девочка необычная, светлокожая, светлоглазая, крепкая», – повитуха давно принимала роды и знает: такой ребенок редок, о таком ребенке женщины тайно мечтают…, и пожилая женщина решилась. Конечно, она не собиралась отдавать дитя на съедение хищным птицам или животным. Она твердо решила отнести девочку в дальний кишлак. Путь им предстоял в горы, в затерянный район, откуда она сама родом.

Почему она так поступила? А все ли свои поступки мы можем объяснить вескими причинами, пункт за пунктом перечисляя мотивы? Всегда ли так в нашей жизни бывает? Случается же порой непредвиденное, необъяснимое: в миг что-то накатит, нахлынет, восстанет, приправленным опытом прошлых жизней, и вдруг вы уже куда-то спешите и вытворяете немыслимые вещи в бессознательном порыве. А потом эти не поддающиеся логике поступки и действия, в момент возникшие и свершенные, вспоминаете с сожалением, иногда, впрочем, с благодарностью.

Девочка вела себя тихо всю дорогу, не плакала, согретая теплотой чужого тела. Кормилась через тряпицу, вставленную, как соска, в которую женщина нажевывала хлебный мякиш, смешанный с водой. Не привлекая внимания, они шли по горным тропам. Шли долго. Точнее, еле-еле тащилась повитуха. Старая женщина не рассчитала своих с годами растраченных сил: раньше-то доходила за три дня, а теперь вот ей понадобилось больше времени. За три дня до конца пути еда и вода закончились, и женщина, подкармливая ребенка, делала глубокие надрезы на своих пальцах и совала их в рот малышке.

Ближе к полудню седьмого дня добрались до места. Не выдавая свою связь с младенцем, повитуха оставила сверток на самом краю кишлака, возле первого же дома, точнее, каменного забора, окружающего этот дом, а сама заспешила к родственникам. Девочка проснулась, заплакала от голода и была обнаружена женщиной – хозяйкой дома. Она подняла малышку на руки и, принеся в дом, показала мужу. Муж велел младенца накормить, а потом понес подкидыша на совет к старосте, что делать с ребенком.

Староста попросил помощника развернуть младенца и раскрыть его ладонь, как будто хотел прочитать судьбу. Так опытный заводчик по щенячьей лапе определяет массивность и маститость будущего питомца. «Можно лишить этого младенца жизни, – у старосты было на то право, перед ним лежал младенец чужой крови, – да разве лишний рот нужен?»

Но в этот момент ребенок инстинктивно сжал палец помощника. Сжал крепко. Помощник начал, медленно высвобождая, поднимать руку, и младенец повис, уцепившись за его палец. Помощник бережно опустил ребенка, а староста, умудренный опытом, решил, что это знак: аллах наделил этого ребенка силой жизни. Вместо первоначального плана он распорядился передавать ребенка по очереди кормящим матерям – благо в селении таких было больше десятка – в надежде, что какая-то женщина привыкнет к младенцу и захочет взять в свою семью и воспитывать в принятых у них обычаях и вере.

Девочку передавали из дома в дом, и женщины ее по очереди кормили: никто не мог пренебречь распоряжением старосты.

Малышка, кажется, понимала недружелюбность мира, в который попала. Нет, она не была очень спокойной, но голос подавала редко. Когда кто-то из старших детей женщины, у которой она оказывалась, щипал ее, проверяя ее светлую кожу, шоркал камнем, тыкал острым предметом или норовил срезать верхний слой – может, дальше за ним темная кожа? – она подавала голос, ища защиты.

– Посмотри, это наш старший сделал, – женщина, останавливая кровь на светлой ножке малышки, с горечью показала мужу свежий порез.

Он подозвал старшего сына.

– Ну, скажи что-нибудь ему, – обратилась женщина с мольбой к мужу, держа малышку на руках.

Мужчина задумался. После него самого старший со временем станет главным защитником семьи, потом страны, в которой ведется война... Сейчас он еще мал, неполных пяти лет, по-детски любопытен, пытается определить, враг или друг в его доме, и потому слегка порезал кожу чужому ребенку. Стоит ли его за это наказывать, как просит жена? Он посмотрел на сына, который стоял перед ним виновато: голова опущена, плечи дрожат.

– Я не знаю, – ответил мужчина, отпуская наследника без всякого наказания, – я, правда, не знаю…

Собственно, так и повелось. Девочку никто не принял за свою, не захотел оставлять в доме. Когда она подросла, дети с ней мало играли. Обзывали, дразнили, не принимали в свои игры. Со стола бедных ей доставались крохи. Поэтому она приспособилась ловчить и хитрить. Это была тактика ее выживания. Она постепенно приспосабливалась к своей непростой жизни.

Не только хитрить приходилось, но и отбирать. Чтобы отбирать, нужна была сила, чтобы убегать, когда тебя травят, – быстрота реакции и скорость. Она закалялась и набирала силу, усердно работая. В отличие от других детей, ее нагружали тяжелой работой. И когда она носила воду из подземного колодца кяриза, прибавляла силу в руках, накапливала и развивала выносливость.

Труд, труд, изматывающий труд. Возделывание каменистой почвы, на которой растут слабые ростки, перетаскивание камней для строительства забора или дома. Подметать пол или готовить обед казалось ей не работой, скорее, отдыхом и поощрением.

К ней рано пришло осознание, что она иная, другая. Гены завоевателей сказывались: у нее была широкая кость, высокий рост, светлое лицо. Она казалась себе одинокой, и ей нужно было выживать. Научилась драться, много работать и стремительно убегать. Одиночество ее не страшило. Она забиралась в труднодоступные места на гору, в невидимое со стороны кишлака ущелье и подолгу там оставалась, несмотря на трепку, которую ей утраивали после возвращения. Знающие бы сказали, что там она медитировала, но ей было неизвестно это слово. Девочка сидела с закрытыми глазами или смотрела в небо, светлое днем или звездное ночью.