Небо обычно безоблачное. Она вначале и не знала о небесных духах. Когда впервые увидела облако, удивилась и растерялась, приняв его за послание, и смотрела-смотрела на его изменяющуюся форму, пока трепетное, белесое нечто не растаяло без следа. Ощущала себя таким посланником: случайной в этой жизни, временной, растворяющейся. Откуда она появилось? Как?

Небо оставалось обычно ясным, в этих местах редко выпадают осадки. Здесь место трех стихий: песка, ветра и гор – всегда не хватает воды и деревьев. Горы, холмы, снова горы – их видно с любой улочки кишлака. Горы с выцветшими вершинами, со склонами, увешанными редкими купами чинар – деревьями мудрецов и героев – и колючими вечнозелеными кустарниками. Ища в них прибежище, научилась добывать воду, слизывая с камней капельки утренней влаги, благодарно отправляла молитвы небесам.

Не знавшие обуви ноги легко цеплялись за выступы, руки, привыкшие к работе, не страшились жестких колючек акаций. Забиралась невысоко – впрочем, туда никто не решался подняться (да и зачем собственно?), – где ее никто не мог найти. К ее побегам на день-два вскоре привыкли. Рассуждали: захочет поесть – вернется. А когда она возвращалась, в наказание пороли и нагружали тяжелой работой. Но каждый раз она поднималась все выше, желая выбраться из ущелья. Когда однажды поднялась на самый верх – дальше, сколько видел взор, лежали горы, только горы, – и ей пришлось смириться.

Светлое лицо ее выделялось, казалось бельмом среди смуглых лиц, и она решила его изменить. Приготовила острый шип акации, села у потухшего очага и, расцарапывая кожу лица шипом, втирала в кровавые свежие бороздки сажу.

Больно. Физическая боль ее успокаивала. Она царапала себе лоб, щеки, шею. Когда раны зарубцевались, лицо покрылось бессмысленными черными точками и тире, а слева на щеке, ее сложно не заметить, красовалась длинная полоска, будто пританцовывающая на ножке, а под ней три жирные точки.

– М-да… Зирихгеран… – задумчиво протянул староста: так на персидском в старину называлась горная страна тех, кто делал доспехи, нечто вроде бронников и кольчужников; он с нескрываемым удивлением разглядывал лицо девочки, особенно ее левую щеку, почесал висок, склонил голову:

– Сама?

Если присмотреться с толикой воображения, на щеке красовалось персидское слово «ступня». Староста не мог взять в толк, как безграмотный ребенок вытатуировал это слово?

– М-да уж… – еще раз процедил староста, причмокнул языком и отпустил с миром девочку и хозяев, которые ее к нему привели. – Ступайте!

Как она это сделала? Как она вообще смогла написать на своем лице слово? Сама она никак не могла этого сделать! Значит, ее рукой кто-то водил, и мудрец вопросительно возвел глаза к небу.

Лицо девочки превратилось в маску. Татуировка стала защитным символом. Временно. Взрослея, она стала чувствовать еще одну опасность, но уже не от детей, а от мужчин; ловя на себе их оценивающие, раздевающие взгляды, вздрагивала всем телом. Темные длинные одежды не спасали.

***

Наклонившись к огню, она помешивала варево ложкой, в теле ее, внизу живота, ощущалась сильная боль, а душу саднили глубокие переживания.

Не могла ни на чем сосредоточиться, мыслями возвращалась к событию, случившемуся двумя днями раньше. Сосед, чей дом стоял на окраине кишлака, попросил семью, в которой она жила, отпустить ее, чтобы помочь ему ухаживать за скотиной, пока жена в отъезде. Семья дала добро и отпустила ее, как «эстафетную» рабочую силу.

Да, двумя днями ранее… Сосед подкрался к ней вечером, когда она, сидя на корточках, наводила порядок в загоне, подхватил одной рукой и приподнял. Другой рукой зажал рот, чтоб не пискнула. Она отчаянно замотала головой и, как дикий зверек, укусила его. В ответ мужчина наотмашь ударил ее кулаком в лицо. Рывком, грубо кинул на землю, навалился всем телом, придушил, жестко изнасиловал. Да, он был гораздо сильнее, этот мужчина.

В тот же вечер она вернулась в семью. Вся в слезах, с лицом, перепачканным кровью. Хозяйка, лишь взглянув на нее, все поняла.

– Можешь к нему больше не ходить, – бросила коротко. Потом, помолчав, добавила тихо:

– Вот еще что, отдохни завтра…

Сидела в задумчивости возле огня, не в силах забыть о случившемся до синевы прикусывая губы. Злость, боль! Она просто терпела. У нее была молитва, и опыт жизни показывал, что боль всегда временна и скоро закончится, она не вечна. А еще гнев, отчаяние и невозможность кому-то поплакаться! Все это выражено в ее взгляде, и, казалось, огонь от этого сильнее воспламеняется.

Она хотела, чтобы этот грубый мужчина, сосед, явился сейчас перед ней. Он больше не застанет ее врасплох! Она найдет защиту. Найдет защиту у огня! Окунёт его голову в кипящее варево! Задохнулась от злобы. Ее трясло.

Она будто прожигала очаг взглядом. Раньше смотрела на небо, любила его, но оно не защитило ее. Теперь искала спасения в огне, и в ее глазах отражались языки пламени.

Вдруг вдалеке раздался незнакомый звук, он приближался, нарастал, накатывал из-за гор. Низкий, ровный, тревожный и опасный.