— Как давно? — безэмоционально. Как на допросе.

— С того момента, когда в последний раз была в зале, — сжимаюсь от стыда. Забираюсь на диван с ногами и обнимаю их. Хочется спрятаться.

— Стоило догадаться, — Влад трет шею и, кажется, расслабляется. — Ты, наверное, хочешь знать все с самого начала?

Выговаривает четко, при этом смотрит в сторону. Сложно понять, что он чувствует. Душу разъедает горечью. Отчаянный крик рвется наружу, но я сглатываю его. Это мой шанс стать ближе к разгадке головоломки по имени Влад. Что, если он нуждается в этом разговоре больше, чем я? А если я не нуждаюсь в этом разговоре вовсе?

— Я бы хотела, — несмело говорю я. Влад дергает головой. Ловлю его взгляд. — Но только если ты хочешь рассказать.

Вглядываюсь в его лицо, стараясь понять, к чему быть готовой. Скажет, что не хочет — я смирюсь. Скажет обратное — выслушаю. Но Влад молчит. А мне уже все равно, что будет дальше. Я устала от напряжения. Наваливается дикая усталость, словно за время, что я встречаюсь с Владом, прошла целая жизнь. И мой разум к этому не готов. Молчание затягивается. Коротко киваю. Видимо, рассказа не будет. Уже хочу встать, как слышу:

— Моя мама руководитель благотворительного фонда. Значимая фигура. Отец — один из акционеров в фармацевтической компании. Как понимаешь, весомая семья, — Влад невесело усмехается. Лохматит волосы. — Мама политик и стратег до мозга костей. Она даже из своей беременности умудрилась сделать промо-акцию, — словно выплевывает. Вздыхает. Снова говорит спокойно. — Представь, какое было разочарование, когда в возрасте моих трех лет ей сказали, что я бракованный? Из обожаемого сына я превратится в обузу.

Дышу через раз, боюсь громким вдохом спугнуть Влада. От его слов щемит в груди. У меня обычные родители. Мама — учитель, папа — врач. И я обычная, любимая дочь. Но я хорошо чувствую печаль в словах Влада. Начинаю ковырять кожу на пальце около ногтя.

— Первые проявления начались в садике, — Влад поднимается на ноги и начинает ходить по комнате. Брови чуть нахмурены. — Я ударил мальчика машинкой. Вроде бы ничего такого, — он останавливается и пожимает плечами. Снова ходит. — Но все равно за мной стали наблюдать. И тут выяснилось, что я не проявляю нужных эмоций: когда все плачут, я спокоен, когда все играют, могу разозлиться, когда меня обижают — бью и ничего не чувствую. Детский психолог в саду был первым в длинной череде мозгоправов, с которыми мне пришлось пообщаться.

Влад подходит к окну. Опирается на подоконник. Теперь мне видна только его напряженная спина. Плечи чуть подняты. Сжимаюсь сильнее.

— Поползли ненужные слухи. Я перестал ходить в сад. А мне там нравилось, — Влад громко вздыхает. — У меня даже друзья были и хоть какое-то веселье. Но я этого лишился. Пока был дома, все было хорошо. Родители вообще закрывали глаза на мое состояние. Считали, при правильном воспитании с возрастом пройдет. Я пошел в школу. Эмоции копились как снежный ком. А как с этим справиться — фиг поймешь. На любое проявленное мною раздражение мама запирала меня в комнате. За разбитую посуду оставляла без сладкого. Я должен был стать нормальным, но этого не происходило. Становилось только хуже. Да и вообще, сколько себя помню, раздражение было моим нормальным состоянием. Радости я почти не испытывал.

Глаза начинает щипать. В переносице саднит. Боль и обида сжимают сердце. Всхлипываю. Влад прерывается и разворачивается.

— Мне остановиться? — у него на лбу между бровей залегла морщинка. Он сейчас выглядит старше своих лет.

— Нет, — мотаю головой. — Продолжай, — вытираю нос.

Хлопаю по дивану. Влад смотрит на мою руку, медленно подходит и садится на предложенное место. Отодвигаюсь чуть дальше от него, чтобы между нами было пространство. Опираюсь локтем на спинку.

— Перейду сразу к сути, — Влад удобнее устраивается в углу дивана. — В старших классах учился парнишка, который всех задирал. Я же на тот момент был только в пятом. Почему-то он решил пристать ко мне. Я не реагировал, пока он не испоганил мой дневник. Вот тогда я и не выдержал. Адреналин вперемешку с эмоциями, и я спустил его с лестницы. Когда меня спросили, раскаиваюсь ли я, нужно было соврать. Но я этого не сделал. Мне было одиннадцать, когда меня определили в лечебницу, — Влад откидывает голову на спинку и смотрит в потолок. Он говорит спокойно и ровно. — И уже там я понял, что правильным, как этого хочет мама, не стану. А вот научиться играть такого вполне могу. И я стал наблюдать, кто на что и как реагирует. Мне удалось выйти через полгода. За это время отец навещал меня дважды. Мама не была ни разу. Ей стыдно было смотреть на паршивую овцу в семейном стаде.

Вздрагиваю. Чувствую, как слеза катится по щеке. Хочу вытереть ее, но Влад протягивает руку и опережает меня. Проводит большим пальцем по коже.

— Врачи сказали, что у меня ремиссия, — Влад придвигается ближе и притягивает меня к себе. Не сопротивляюсь. Сажусь к нему вплотную, позволяя себя обнять. — Маме посоветовали отдать меня на спорт. Так в моей жизни появилось ММА. С помощью борьбы я научился контролировать эмоции. Стал испытывать радость от победы, возбуждение перед боем, удовлетворение от хорошей тренировки. Обрел семью из коллег и тренера. Добился успеха. Завоевал гордость и уважение родителей. Только к тому времени это стало уже не важным. Главное, я освободился от своих вспышек. Они становились все реже, и мне удавалось их подавить, потому что я знал, что смогу выплеснуть все на ринге. Это помогает до сих пор. А когда особенно тяжело, я иду на подпольные бои, и спокойно живу дальше.

Влад замолкает. Кладу руку на его грудь. Сердце отбивает ровный ритм. Он долгое время был один, справлялся сам. Прижимаюсь сильнее, утыкаюсь носом. Обнимаю за талию. Не могу вымолвить ни слова.

— Ты нужна мне, — Влад гладит меня по волосам и утыкается в макушку. — В нашу первую встречу бой был несложным. Я не выложился на полную. А твое падение, — он хмыкает мне в затылок, — отвлекло меня. Я успокоился. И сейчас, твое присутствие как подавитель. Когда ты рядом, мне легче.

Влад сам того не желая этими словами возлагает на меня огромную ответственность. Мне становится физически тяжело от осознания, что я так на него влияю. И этим же он отрезает мне все пути к отступлению. Как я могу теперь его оставить, когда очень нужна ему? Как я могу причинить ему боль? И себе? Осознание приходит неожиданно: я сама хочу быть с ним. Обнимать его, поддерживать, оберегать. Мое сердце тянется к этому ненормальному мужчине. Тем более, я уже решила однажды, что попробую вытащить его, поэтому не позволю себе отступить, пока не увижу, что мои потуги напрасны.