Единственным напоминанием о случившемся был черный шрам на шкуре Сэнда, и старый бык знал о своей ране лишь то, что ее причинило копье в руке Колорадо. Так началась война быка и повзрослевшего мальчика. Человек и Сэнд стали врагами, не в силах вновь обрести гармонию. Вымысел стал правдой. Истинная история того, как Колорадо спас жизнь быку, затерялась в веках. Никто не помнил, как стая кайотов вцепилась в шкуру Сэнда, как их прикончил могучий удар копья Колорадо, который задел в том числе и быка, ранив его плоть. Правда растаяла, подобно слоям льда. Остался лишь большой шрам на шкуре быка, подобно тому как в равнинах, где охотился Колорадо, образовалась зазубренная линия в земной коре, отмечавшая границу Ничейной земли.

Коннер знал эти легенды, но не верил в них. Будучи уже достаточно взрослым, он знал разные версии подобных историй. Многое из того, что он слышал в детстве, изменилось, и ему казалось, что перемены эти происходили на протяжении веков. Когда зарождались легенды, песок, из которого состояли дюны, вероятно, был сплошным камнем.

Но впереди простиралась долина, откуда никто не возвращался, — прямо перед их с Робом палаткой, в десяти шагах от неровной границы. Граница была вполне настоящая — по пустыне прошла трещина, будто открытая рана в бычьей шкуре. И через нее ветер нес песок. Песок из Ничейной земли над незаживающей раной.

Ничейная земля. Несмотря на название, Коннер не знал никого из своих ровесников, кто не рискнул бы выбраться к расселине лишь для того, чтобы перепрыгнуть через нее и обратно. Это был вызов, который с дрожью принимал любой мальчишка, табу, о котором шептались во время долгих походов, ежегодные вымышленные истории про какого-нибудь парня, который поскользнулся и свалился в расселину и чьи вопли слышались до сих пор. «Настолько там глубоко, — неизменно предупреждал с зловещей улыбкой кто-то из старших ребят. — Свалишься и будешь падать вечно, не переставая кричать, пока не постареешь и не умрешь».

Коннер слышал в детстве подобные предупреждения, а позже точно так же предупреждал других. Когда он сам впервые отправился в поход, ему было девять лет, и он знал, что подобие крика на самом деле издает ветер. Что же касается тех мальчишек, которые якобы ежегодно находили в ущелье свою смерть, то их имен никто не знал. Не было ни похорон, ни рыдающих матерей. Только парни постарше, пытавшиеся напугать малышей.

Сама расселина, через которую отважно прыгали мальчишки, имела в ширину всего два шага. Оказавшись на другой стороне, они дрожали от страха перед шумными богами в глубине долины, чувствуя на лицах ветер и песок и думая о предупреждениях отцов, совершивших в юности тот же поступок. А потом прыгали обратно, облегченно вздыхая при мысли, что ритуал пройден.

Так что насчет того, что никто оттуда не возвращался, — это просто так говорилось, хотя там побывал каждый, оставшись целым и невредимым. Но Коннер, как и все остальные, знал, что у легенд и законов не столь жесткие границы, как эта. Их можно было пытаться преодолеть, но до определенного предела. И опасность для жизни заключалась в том, что никто не знал, где именно этот предел, точно так же как Колорадо не знал, как победить врага, сражавшегося с его другом, как прицелиться достаточно точно, чтобы попасть только в одного.

Пока Коннер обо всем этом размышлял, они поставили палатку, развели костер и молча подогрели хлеб и похлебку. Они зажгли фонарь, а потом пили воду из крышечек и делились историями о давно умерших и давно отсутствующих, и все это время Коннер продолжал размышлять. В ту ночь он лежал в отцовской палатке, глядя на красный отблеск углей снаружи, и думал о легендах, о том, как так вышло, что любой мальчишка мог перепрыгнуть через ту расселину и остаться в живых, но никто из них по-настоящему не верил, что ступил на Ничейную землю. Всерьез, по-настоящему. Ибо оттуда не возвращалась ни одна душа.

По крайней мере ни один живой человек.

Коннер лежал в спальном мешке, отсчитывая мгновения и чувствуя то же, что наверняка чувствовал двенадцать лет назад его отец. Сердце его стучало громче, чем раскатистый грохот вдали. Он ощущал, как пульсирует кровь в висках, тикая, будто старые часы Грэхема. Наконец он встал — бесшумно, как когда-то его отец. Выскальзывая из спального мешка, он чувствовал в кромешной тьме присутствие не только Роба, но также и Палмера, Вик и матери. Он тайком бежал от них всех.

Его шумным сообщником стал ветер. Коннер подождал, пока очередной порыв тряхнет брезентом, и как только стало ясно, что ветер ненадолго утих и не занесет внутрь песок, он добавил в ночной шум свою долю, раздвинув края палатки и выбравшись в ночь.

В ясном небе ярко сияли звезды, в воздухе чувствовалась прохлада. Низко на западе висел полумесяц, заливая песок ровным белым светом. Та же самая луна стояла высоко в небе ночью, когда он вышел из палатки отлить и воспользовался моментом, чтобы вытащить рюкзак, который теперь лежал в свете догорающих углей костра. Высыпав начерпь из отцовских ботинок, он натянул их, сев на прохладный песок. Коннера била дрожь, у него стучали зубы — как от нервов, так и от холода. У него вновь возникло желание отлить, но он знал, что особой необходимости в том нет. В нем не было воды, только страх.