– Уж лучше’ть водки бы привезли! – вздохнул он, облизывая липкие пальцы.

Митя достал из кармана «пятидесятку» с казенной печатью.

– Найдется и водка.

– О! Так-то оно правильней.

Дед сколупнул сургуч ногтем и глотнул прямо из горлышка. Потом опомнился и прикрикнул на жену:

– Чегой застыла? А ну-ка’ть кружки неси!

Хозяин разлил всем поровну, подумал немного и слил половину из бабкиной кружки в свою.

– Ну, за встречу, люди добрые! – он выпил все, до донышка, вытряс последние капли себе на язык и посмотрел на гостей подобревшими глазами. – Вот мы и есть Бойчуки. А вы сами из каковских будете? Откудова внучка нашего знаете?

Митя хотел было ответить, но сыщик его перебил:

– Дело у нас общее. Оттуда и знаем.

– Понятно’ть, – голос деда ощетинился колючими нотками. – Тоже, значить, убивцы нечестивые.

– Вовсе нет, – Мармеладов резким жестом отмел подозрения. – Мы по университету знакомство имеем. Ехали мимо, вот он с оказией гостинцы и передал.

– Что ты мелешь, малохольный? – старик еще больше озлобился. – Бросил Фролка увинер… ситет. И уже давненько.

– Это так, – не смутился сыщик. – А недавно он вернулся на курс. Сдал экзамены за год, причем все – на высший балл.

– Ой, энто вы правы, барин. Фролушка у нас завсегда умненький был, – мелко закивала старуха. – Добрый мальчик, трудолюбивый еще. С малых лет помогал и в огороде, и по хозяйству. В церкву кажное воскресенье ходил, грамоте выучился по «Часовнику». Ангелочек наш, ненаглядный! Сбил его с пути истинного этот езуит.

– Который? – цепко спросил Мармеладов.

– Папаша евойный! Все беды наши через него идуть.

– Молчи, трещетка, – погрозил кулаком старик, – а то наболтаешь лишнего! Чегой вам любопытство тешить, барин? Позор весь давно похоронен, вместе с Анфиской.

Сыщик подал Мите и тот достал из кармана вторую четушку.

– А с другого боку, чегой бы не рассказать? – дед причмокнул губами и потянулся к бутылке. – Предание старинное, уже все отболело давно’ть.

На этот раз он налил себе побольше, бабке капнул чуточку, а остатки поделил между гостями. Мармеладов поднял кружку, но со всеми не выпил.

– Анфиса – дочь ваша?

– Племяшка, так выходит. Дочка брата старшого. Сам он давно преставился, мы девку-то и воспитали как свою.

– Красавица была. Коса до земли! Еще пятнадцать лет не сравнялось, а к ней уж сватов засылали. И тут энтот изверг, чтоб он околел без отпущения! – старуха быстро захмелела, и говорили сбивчиво. – Кажный вечер молюсь, чтоб ему в аду гореть, да чтоб бесы со всем усердием прожарили уд его окаянный!

– Кто же тот изверг? – уточнил сыщик, заранее предугадывая ответ.

– Барчук. Сын старого помещика, Ардальона Вениаминыча. А вы не знали? – почесал бороду старик. – У нас в деревне все знають.

– Подстерег ее, бедняжку, в лесу, да снасильничал, – бабка зарыдала, утирая слезы концом платка. – Такую красу загубил!

Митя допил водку одним махом, крякнул и утер усы.

– Неужто негодяй не признал сына?

– Не сразу’ть, – старик приобнял жену и погладил по плечу. – Мы к нему пошли, уговаривать, что не по-христьянски энто – девок портить. Барчук нас и слушать не стал. Потом ребятёнок народился, сызнова’ть пошли. Но и на этот раз прогнал, переляк [14] . Бросился я в ноги к старому помещику. Так, мол, и так. Сороковой дён близится, крестить дитё пора, а отец родной от него нос воротить. Ардальон Вениаминыч человек был набожный. Отчихвостил сынка, тот мигом переменился. К нам приехал на коляске, до церквы довез…

– Рубашечку вышитную подарил, – всхлипнула старуха. – До сих пор храню за иконами!

– Энто да, и рубашонку тож. Нарек сына Фролом. Хвамилию свою обещал дать мальчонке, как подрастет. А пока божился деньгами подсобить.

Старик тяжело встал, прошелся по горнице и вытащил из-за печки бутыль с бражкой. Плеснул себе до половины, потянулся наливать Мите, но тот, скривившись на мутную жижу, отодвинул кружку. Мармеладов также отказался.

– Как знаете, – дед выпил до дна и продолжил. – Врать не стану, деньги на ребятёнка барчук давал. Не по многу, но хватало’ть. Первый три года так и шло, а после умер помещик. Схоронили его на Рождество. Стал барчук всем владеть. А через месяц объявили: крепостному праву конец. То-то мы радовались. Таперича Анфиска вольная. Понятно’ть, не ровня дворянскому сынку, но в жены взять уже не зазорно’ть.

– Ага, размечтались! – старуха перестала плакать, ее глаза сверкали праведным гневом. – Так он и взял… Барчук как узнал про манифесту, ажно взбеленился весь. Поехал в Москву. Сперва скандалил да взятки давал, чтоб вернуть все как было прежде. Но кто же поперек царского указа отважится?!

– Запил тогда’ть, Михайла Ардальоныч, – дед подмигнул почтмейстеру и налил себе уже до краев. – Крепко'ть запил. И через энту беду все батюшкино состояние и профарафорил. Да, в один год спустил. На вино заморское да на скачки. Он же лошадей любил просто’ть до одури. Конюшню себе завел, жеребцов скупал англицких. А они все зараз и передохли. Будто’ть сглазил кто.