– Или потравил, – предположил сыщик.

– Или так, агась, – хохотнул старик. – Да токмо кто же таперича узнает?! Другое важно’ть. Стал помещик на скачках свои капиталы ставить. Тыщами, а то и мильёнами. Продал лес, пашню, усадьбу и к отцовым годинам остался с копейкой в кармане. Да и та фальшивая, сказывають.

Дед смеялся долго, потом закашлялся и допил свою кружку. Язык его начинал заплетаться.

– К чему я энто все? А, да. Прогорел супостат, да таких долгов набрал, что пришлось в Европы бежать. Год мы ничего’ть об нем не слыхали.

– Я уж надеялась, в земле гниёть! – перебила старуха, но муж замахнулся на нее:

– Молчи, скалюха! Вечно’ть норовишь поперек влезть, а я ведь собьюсь… Вот, уже сбился… А, да. Вернулся энтот голодранец в Москву, к нам сюда и не заглянул. Анфиска ждала, ждала, а потом взяла Фролку за руку и пошли они к Михайле Ардальонычу.

– Пешком? – изумился Митя. – Здесь же тридцать верст!

– Верно’ть, долго шли. Все ноги себе сбили. А токмо супостат энтот даже’ть не взглянул в их сторону. Прошел мимо, не заговорил. Хотя узнал. Анфиска сказывала, в глазах испуг мелькнул.

– А Фролушка как убивался. Всю дорогу до дома причитал «Тятя, тятенька!». Порывался назад бежать, в Москву. На землю бросался и колотил кулачками, токмо пальчики в кровь разбил…

Старик не стал одергивать жену, дал выкричать боль и обиду, приговаривая тихонько: «Ну, будя, будя!»

– Фролка-то ладно'ть. Чегой ему, огольцу? – прошамкал он, обернувшись к гостям. – Нынче об отце убивается, а назавтра уже за бабочкой по двору бегаеть. А Анфиска как вернулась из Москвы, так и слегла’ть. Бледная ходила, как упокойница. Цельными днями сидела на завалинке, ничегой не хотела’ть. Так и погасла, быдто свечечка церковная.

– Энто все бражка клятая! – взъярилась старуха. – Говорила я тебе…

– Говорила, – вздохнул дед. – А сама же потом бражку и ставила.

– Да как не ставить-то?! Девка по деревне пройти не могла, чтоб никто в спину не шикнул. Быдто все святые вокруг! Оне своими косыми взглядами нашу красавицу в тоску загоняли. А нойку сердешную топят либо в бражке, либо в омуте.

– Чегой таперича рыдать? Анфиску ужо не воскресишь, – старик выпил и облизал губы.

Почтмейстер снял треуголку, вытер ладонью вспотевший лоб.

– Вот так история…

– Стало быть, внука воспитывали вы. Поколачивали, небось, неслуха? – сыщик задал вопрос буднично, вроде бы не придавая ему значения, хотя Митя заметил, что приятеля переполняет азарт.

– Ни Боже мой! – старик попытался встать, но пошатнулся и плюхнулся обратно на лавку. – Разве’ть, пару подзатыльников. Для воспитания. А чтоб тумака отвесить – ни-ни.

– А Фрол вспоминал, что в людях ему доставалось изрядно.

– Энто ты, барин, бреш… Выдумываешь. В каких еще, в людях? Внук всегда’ть при нас был. На пахоте мне помогал да бабке в огороде. А, еще у мельника Парамона муку просеивал.

Мармеладов щелкнул пальцами.

– Точно! У мельника. Там же мальчику руку искалечили?

– Чегой? – ахнул дед. – Да ты знаком ли с Фролом нашим? У него обе руки целехоньки. А мельник ему крестным отцом приходится, разве’ть мог он ребятёнка обидеть?

– Мы Фролушку всегда любили, – глаза старухи наполнились теплом, но тут же помрачнели. – А с тех пор, как ирод энтот его в Москву забрал, все горюем…

Сыщик ухватился за последнюю фразу и поспешил увести разговор в другом направлении.

– Когда же Фрол с отцом сблизился?

– Лет десять ему сполнилось, – дед задумался. – Может, чуть больше’ть. Приехал спафей [15] энтот, разодетый, на тройке’ть. Повинился перед сыном, Анфиске в ноги пал. Хочу, говорит, мальчику образовантие дать. Заберу, мол, в город, будет жить за мной, как сыр в масле. Но девка наша – ни в какую. Токмо вместе со мной забирай, по-иному’ть никак. Поспорили они чуток, да и уехал ирод ни с чем. Знали бы мы, что он еще многажды к мальцу приезжал. Тот на мельнице работал, муку просеивать помогал, вот и повадился Михайла Ардальоныч туды шастать. Соблазнял сынка посулами: брось, мол, мамку, да перебирайся в город. Королевичем жить будешь.

– Хоть бы Фролушка нам открылся, – запричитала бабка. – Мы бы его уберегли от беды.

– Не встревай, лявзунья [16] ! Разве’ть внуку беглому горе досталось? Нет, в наш дом оно пришло’ть, – старик поднял помутневшие глаза на сыщика и прошептал. – Не пережила Анфиска… Как сманил сына искуситель, она быдто умом тронулась. С утра до ночи выла, лицо себе царапала, кричала жутко’ть. Токмо бражкой и успокаивали. Пила до беспамятства, покамест с ног не рухнет. Месяц страдала, потом в город пошла. Скандал закатила’ть у театра. Вернулась в коляске, с полными карманами золота. Откупился от нее еромыжник [17] . Клялся сына каждый месяц привозить, чтоб с мамкой виделся. Но в город ходить запретил. Дюже’ть стеснялся своего прошлого. Врал всем вокруг, что байстрюка с графиней нагулял, оттого допрежь и воспитывал дитё тайком, в деревне. А таперича приблизил к обчеству. Видать, энто шарму ему добавляло. Но смекнул, что ежели Анфиска станет часто’ть скандалить в Москве – тут шарму и поубавится. Боялся шибко. Сыну не раз говорил, что в пьяном виде бранчливая баба способна на любую подлость. А ведь сам – подлец. Потому кровиночку нашу и сгубил.