Участок за перевалом, к востоку от Рудослава был как раз ему по пути, благо ума хватило выбраться внедорожником, чтобы теперь не проклинать всего на свете, свернув на лесную дорогу с трассы. Черт его знает, что манило сюда. Наверное, то самое. Чувство, что он может повлиять, исправить. Выровнять искривленное, вернуть черты искаженному, сделать неправильное — правильным. Помочь человеку, которым был сам.

Стах заблуждался, утверждая, что Назар надел власяницу. Стах всегда забывал, с кем имеет дело и почему однажды отпустил от себя этого парня, пускай и себе в ущерб.

Под ногами шуршал песок, пока Назар неспешно шагал вперед, оглядываясь по сторонам. Расчищено тут было — больно глянуть. Столько леса попортили. А потом плюнул и достал из кармана телефон. С покрытием за эти годы в области стало значительно лучше, даже гудки пошли с первого раза, не пришлось лезть на ближайшую сосну.

— Доброе утро, Назар Иванович, — по-утреннему деловым тоном проговорил в трубку Дацюк, как пионер, всегда готовый отвечать на любой вопрос.

— Ларя, привет, — миролюбиво отозвался Назар. — На работе?

— Не, в пути. Вы что-то хотели?

— Да. Как будет минутка, сможешь мне пробить на кадастровой карте, кто владелец одного участка? Я тебе координаты сброшу.

— Как быстро надо?

— Не очень срочно. Я все равно еще еду.

— Понял. А вы будете сегодня?

— Обязательно, но после обеда. Я только выбрался.

— То есть послеобеденные встречи не переносить? — уточнил Илларион.

— А кто у меня там? — осведомился Назар.

— Витвицкий на два и… в пять Краснощок, вы с ним лично хотели переговорить.

— Витвицкого отменяй, могу не успеть. Я ему еще и сам звякну. А с Краснощоком все в силе.

— Лады, Назар Иванович. Тогда ждем вас.

Надо отметить, в «Фебосе» его всегда ждали. И любили. Назар и сам не до конца сознавал, как ему удалось сколотить команду людей, которые так тепло друг к другу относятся. Может, потому что начинали они еще молодыми и очень по-семейному, да и горели одним делом всерьез, бесповоротно, иные в их сфере деятельности не удерживались. Что уж удивительного, что некоторые и переженились между собой, когда абсолютно все сосредоточено в одном месте и вертится вокруг их общего на всех интереса.

Это только глава компании оставался холостяком — не по убеждениям, а потому что складывалось так, как складывалось. Хотелось ему и нормальный брак, и, чем черт не шутит, детей, за которых никто не будет ему рвать душу чувством вины и ответственностью, которую он на себя принял помимо воли. Но не цеплял его никто настолько, чтобы менять свои привычки и склад жизни. Женщины появлялись и исчезали, но это его будто и не касалось, не задевало ни его работы, ни его дома, ничего другого, чем он жил, пока однажды он не смирился с тем, что однолюб, и никто ему не перекроет того, что когда-то пережил. Если уж довелось петь на самой высокой ноте и сорвать ею голос, то потом какое, нафиг, пение? Ради чего?

Для друзей, подкатывавших к нему год от года все чаще с предложениями познакомить со своими одинокими родственницами или приятельницами, у него всегда была одна отмазка: ни с кем ему не лучше, чем с самим собой, а поиграть и выбросить — не про него. А для себя Назар давно вывел формулу: зеленое солнце раз в жизни увидишь, но на кой черт после него закаты?

Рассветы, впрочем, аналогично ни к чему хорошему не ведут. Это он тоже усвоил.

В пути ему позвонила Тоня, его заместитель в прошлом, до того, как у них завертелось, потому как романов Назар на работе не заводил. Ушла в госструктуру, переманенная в самый неподходящий момент, они тогда страшно поругались. Потом Антонина несколько раз забегала к ним, стремясь помириться, выманивала его в обед вместе кофе выпить и в этом преуспела. Они снова стали общаться, уже не только по работе. Год назад он ею увлекся, или она захотела, чтобы увлекся, — Назар трезво оценивал себя и понимал, что, в сущности, тот еще дикарь неискушенный и нихрена в этом сложном и ненормальном женском мире не понимает. Но, может быть, это был едва ли не единственный случай, когда он на мгновение поверил, что что-нибудь да получится, хотя они так и не съехались. Но Тоня была понятна ему, а он — ей. Оба были на тот момент одиноки, и главное — в первую очередь их незримо связывала дружба, а уже потом возникло влечение. Вернее, это Назар так считал, ведь женщины редко разделяли его интересы, а тут совпало.

Все закончилось быстро, по-дурацки и очень скомкано. Он решил перебираться в столицу, и Тоня устроила ему скандал, как если бы была женой со стажем. Самое смешное, что аналогичные по тональности вопли он выслушивал и от Ани. Отличались лишь аргументы. Если Аня стенала, что он и без того мало общается с Морисом, а теперь будет еще меньше, то Тоня выдала безапелляционным тоном: «Назар, мне сорок лет в следующем году, я хочу замуж и ребенка, еще совсем немного и будет поздно!»

В ту самую минуту он совершенно четко осознал, что жить с Антониной не хочет. Его устраивали их отношения в том виде, в котором существовали, а что-то глубокое и серьезное, становясь хоть капельку более осязаемым, чем просто допущения, немедленно вызывало дискомфорт. Он привязывался к ней и, возможно, привязался бы еще больше со временем. Но едва представил себе Тоню в необжитой кловской квартире рядом с собой и кошкой Мартой, его единственной спутницей под сраку лет, то сразу все встало на свои места, в одно мгновение. Он видел однажды зеленый луч, при чем тут «потом будет поздно», общий деловой интерес и превращение человека в собственность?

Да, ему давно уже не двадцать, но, может быть, именно поэтому он отчаянно не хотел терять еще одну, очередную иллюзию?

Звонок застал его, когда он мчал по трассе, одной рукой свободно держа руль, а другой стряхивая пепел сигареты в открытое окошко. Назар щелкнул по наушнику и спокойно проговорил:

— Привет, Тонь.

— Ларя сказал, ты в области. Не заедешь? — решила она сразу брать быка за рога, даже без приветствия. Насчет рогов, к слову, не так уж и образно. Кто-то был у нее в мэрии, о чем Назар знать не хотел, даже когда они встречались, а сейчас уж подавно.