Но, в отличие от Бонвиля, Марат считал, что для предотвращения контрреволюции необходимо установить кратковременную патриотическую диктатуру. Диктатором-трибуном мог бы стать, по мысли журналиста, Робеспьер, Дантон или же он сам, Марат.

А на улицах тем временем распевали антироялистскую песенку, тут же сочиненную на мотив знаменитого "Мальбрука":

Толстяк в поход собрался,

Миротон тон-тон, миротен,

Он с нами не остался,

Но грянет судный день!

Зачем ему корона?

Моротен тен-тен, миротон,

Он сам скатился с трона,

А мы разрушим трон!..

Так царственные беглецы, сами не желая того, пролагали дорогу к республике. Мысль о ней уже проникла в тысячи сердец. И Клуб кордельеров не замедлил составить петицию с требованием провозглашения республики!..

Весь день по Парижу проходили толпы манифестантов. А вечером началось новое волнение. Люди передавали друг другу весть:

– Он арестован!..

Беглецов остановили вечером 21 июня в городке Варенн, совсем неподалеку от цели их путешествия. Не Лафайет, не Байн и не буржуа, одетые в мундиры национальной гвардии, проявили революционную бдительность. Простой человек, почтовый служащий Друэ, узнал короля и забил тревогу; простой народ окрестных городишек и деревень, вооруженный пиками и косами, преградил путь монаршей карете, задержал предателей и заставил их повернуть обратно.

Лидеры крупной буржуазии были в состоянии паники. Струхнувшая Ассамблея отправила для встречи задержанных трех комиссаров. В числе их был Барнав.

Антуан Барнав, считавшийся одним из самых видных лидеров Собрания, давно уже разочаровался в революции и готовился занять место, ставшее вакантным после смерти Мирабо.

Поездка в королевской карете, где он сидел рядом с обворожительной Марией-Антуанеттой, задавшейся целью пленить молодого депутата, оказалась для Барнава роковой. Он принял окончательное решение и стал преданным советником трона.

Столица ожидала короля в напряженном молчании.

Что будет дальше? Этот вопрос в равной мере стоял и перед монархом, и перед Учредительным собранием, и перед народом.

23 июня в Якобинском клубе выступает Дантон, пытаясь сделать свою речь программной.

– Человек, называемый королем Франции, - гремит его голос, - поклялся охранять конституцию и после этого бежал; я с удивлением слышу, что он еще не лишен короны!

Начало было эффектным. Далее оратор вдруг сделал неожиданный поворот:

– Этот человек написал, что будет изыскивать средства для уничтожения конституции, - все вы слышали его манифест. Если он не откажется от своих слов, значит, он преступник; в противном случае мы имеем дело со слабоумным. Перед лицом всего мира мы предпочтем признать последнее. Но человек, носивший королевский титул, не может оставаться королем с того момента, как его признали слабоумным, и нам, следовательно, необходим сейчас опекунский совет!..

Что же должен был представлять из себя этот опекунский совет?

Оратор намекнул, что возглавить его должен "человек, наиболее близкий к престолу", иначе говоря, герцог Орлеанский!..

Так Жорж Дантон начал приоткрывать свои карты.

Всячески продвигая принца Луи-Филиппа, сначала в качестве главы опекунского совета, затем регента, а потом, быть может, и короля, трибун кордельеров решительно порывал со своим двусмысленным прошлым и становился во главе тех кругов новых собственников, которые надеялись, свергнув клику Лафайета - Байи, утвердиться у власти.

Хотя Учредительное собрание и приставило к возвращенной королевской семье двойную стражу, про себя оно давно уже решило вопрос о будущем Франции в положительном для Людовика XVI смысле. Реакционные крупные собственники, "конституционалисты", больше всего боялись перемен; единственный возможный претендент, герцог Орлеанский, устраивал их еще меньше, чем Людовик. Поэтому все семь комиссий, выделенные Ассамблеей для решения королевского дела, пришли к единому выводу, давно уже подсказанному Собранием: король ни в чем не повинен, к ответственности следует привлечь его "похитителей".

Прения по этому вопросу продолжались три дня.

14 июля выступил Робеспьер.

Он с возмущением отверг вывод комиссий. Ведь попытка к бегству королевской семьи - факт, который отрицать невозможно. А раз есть бегство, значит, есть и беглец! Людовик ни в чем не виновен? Королевскую руку направляли другие? Но разве король не обладает способностью сам совершать те или иные поступки? А если так, тогда полной беспринципностью будет обрушить всю силу правосудия на головы "похитителей", то есть соучастников побега!..