Подобные речи звучали столь патриотично, что увлекали народ.

Между тем Бриссо и его единомышленники были крайне далеки от опьянения лозунгами, которые они упорно внушали народу. Высокие идеи рождались вполне земными страстями.

Лидеры крупной торгово-промышленной буржуазии, жирондисты прежде всего думали о новых рынках сырья и сбыта. Крича о европейском пожаре, они стремились к экономическому господству в Европе. Кроме того, они старались отвлечь народ от мыслей о лишениях и нужде: внешняя война должна была вывести буржуазию из внутренних затруднений. Народ же, соответствующим образом обработанный, мог стать, по их мнению, подсобной силой в их честолюбивых комбинациях.

Жирондисты знали, что и двор мечтает о войне.

После неудавшегося бегства король и королева все ставки делали на вооруженный конфликт. Если вспыхнет война, полагал Людовик, совершенно не важно, чем она кончится. Будет война успешной - король, опираясь на генералитет и послушный офицерский состав, быстро расправится с революцией; будет война неудачной - он добьется того же, опираясь на штыки интервентов!

И вот, поняв это, лидеры Жиронды стали искать сближения с двором. В случае успешного сговора, они, уже господствовавшие в Собрании, наверняка получили бы и министерские портфели!..

Но вдруг на пути у этих размечтавшихся господ оказалось непредвиденное препятствие.

Против Бриссо встал Робеспьер.

Неподкупный вернулся в столицу 28 ноября и тут же поспешил в Якобинский клуб.

Якобинцы с восторгом встретили своего вождя.

Но овации никогда его не опьяняли. Он присматривается к тому, что происходит вокруг. Что это? Повсюду бряцают оружием... Сабли!.. Пушки!.. Знамена!.. Победы!..

Робеспьер долго прислушивался к речам жирондистов, прежде чем принял решение. Вначале он был удивлен. Потом удивление сменилось гневом. Человек редкой проницательности, он все понял.

И вдруг среди гула воинственных восторгов и победных прогнозов раздался его холодный, спокойный голос:

– Я не собираюсь ни подлаживаться к чьим-то настроениям или к так называемому "общественному мнению", ни льстить государственной власти. Не ждите от меня и проповеди малодушной слабости - я тоже хочу войны, но войны такой, которую требуют интересы нации: обуздаем сначала наших внутренних врагов, а уж затем пойдем против врагов внешних, если они всё еще будут нам угрожать...

Этими словами, выплеснутыми, подобно ушату ледяной воды, на разгоряченные головы, Неподкупный начал свою долгую и упорную борьбу против Жиронды.

Робеспьер понимал, что война неизбежна. Но он считал, что содействовать ее ускорению безрассудно, и если не спешат союзники, то еще меньше оснований для спешки может быть у французов.

– Нация не отвергает войну, если она необходима, чтобы обрести независимость, - заявил он.
– Но нация еще более желает мира и отклоняет всякий план войны, направленной к уничтожению конституции и свободы нашей...

Главное зло, подчеркивал Робеспьер, не за рубежом, а здесь, во Франции, в Париже, возле трона, на самом троне. Развязывание войны авантюра, граничащая с безумием. Король, его министры, генералы, офицеры очевидные предатели. Для того чтобы победить, нужно в первую очередь ликвидировать внутреннюю опасность; без этого война закончится полным поражением.

Неподкупный борется в одиночестве.

Помощь ему стремится оказать Марат, но как раз в это время положение Друга народа становится исключительно тяжелым. Поскольку он не прекратил нападок на новую Ассамблею, новая Ассамблея, амнистировавшая всех политических деятелей, пострадавших после избиения на Марсовом поле, одного лишь Марата исключила из этой амнистии. Легионы ищеек шли по его следам, заставляя журналиста петлять и перебираться из убежища в убежище. В этих условиях "Друг народа" стал выходить все реже, а затем, с 15 декабря, выпуск газеты и вовсе прекратился.

Казалось бы, Робеспьер имел все основания рассчитывать на Дантона, положение которого сейчас было прочным, как никогда: снова избранный в ратушу, он стал вторым заместителем прокурора Коммуны.

И однако в полемике о войне экс-председатель кордельеров повел себя крайне странно.

16 декабря он выступил в Якобинском клубе.

Это было его первое и последнее выступление по вопросу о войне.

Дантон начал с восхваления Бриссо, этого "колосса свободы". Перейдя к сути дела, он был предельно краток и резюмировал свои мысли в весьма уклончивой форме:

– Если вопрос состоит в том, чтобы знать, будет ли война, я отвечу: да, фанфары войны протрубят...

Это было сказано для Бриссо. А дальше - для Робеспьера:

– Но, господа, вопрос в том, когда будет война. Не после того ли, как мы внимательно познакомимся с ситуацией и все взвесим, не после того ли, как установим намерения исполнительной власти, которая нам предложит войну?..

После этого Дантон не произнес больше ни слова и молчал до начала марта.

– Я не агитатор, - оправдывался он позднее, говоря о своем "довольно тяжелом" молчании.