И он принял решение...

Депутаты занимали места. Все были в приподнятом настроении: ведь сегодня, 21 сентября 1792 года, открывалось первое заседание Конвента, великого собрания, которое призвано решить все нерешенные проблемы и вывести революцию на верный путь.

Дантон огляделся.

Вот они, его соратники-монтаньяры: чопорный Робеспьер в пудреном парике, с непроницаемым бледным лицом; бурно жестикулирующий Марат, чья характерная голова, повязанная косынкой, вызывает ужас нижних рядов; бешеный Колло д'Эрбуа, щеголяющий своим нарочито небрежным костюмом; лукавый Барер, расточающий улыбки направо и налево; мрачный Билло-Варенн, который не улыбается никогда. Или этот красавец со сложенными на груди руками, с презрительно-холодным лицом, так не соответствующим его совсем еще юному возрасту... Дантон силится вспомнить его имя. Да, конечно, это Сен-Жюст, депутат от какой-то провинции. От него много ждут; говорят, он столь же справедлив, сколь и беспощаден...

Взгляд Дантона скользит по нижним скамьям. Там сидит вся Жиронда, все эти "государственные люди", как иронически их величает Марат. Какие они чинные и надутые сегодня, все эти Бриссо, Гюаде и компания! Они особенно довольны тем, что в председатели Конвента им удалось протащить ренегата Петиона. А плешивого Ролана здесь, разумеется, нет. Старик не пожелал расстаться со своим министерским портфелем.

Еще ниже, в партере, расположились депутаты, которых остроумный народ уже успел окрестить "болотными жабами". Их - решительное большинство. Почти все они - "бывшие".

Вот, например, бывший аристократ Баррас, а рядом бывший аббат Сийес. Но эти "бывшие" вполне уверены, что будущее у них в руках.

Первое заседание Конвента проходило в обстановке всеобщего восторга. Было провозглашено, что день 21 сентября будет отныне первым днем новой эры - эры республики.

Речь Дантона, в которой он выдвинул свой новый курс, вполне соответствовала общему настроению.

Прежде всего трибун постарался убедить своих коллег, что Конвент един. Все разговоры о "триумвирате", о "диктатуре" не более как повторение вздорных и нелепых слухов, придуманных интриганами для запугивания слабонервных. Всеобщее избирательное право, сменившее старую цензовую систему, - твердая гарантия демократических конституционных норм.

Затем, выждав, пока стихнут аплодисменты, оратор бросает главное, ради чего произносится вся эта речь:

– Итак, решительно откажемся здесь от всяких крайностей, провозгласим, что всякого рода собственность - земельная, личная, промышленная - должна на вечные времена оставаться неприкосновенной!..

В "новом курсе" Дантона по существу не было ничего нового. Ведь он был не только вельможей санкюлотов, но и собственником, причем собственность оставалась для него постоянно самым дорогим и желанным в жизни. Он был готов отдать себя общему делу, когда завоевания буржуазной революции находились под угрозой; но он не собирался рисковать своим благополучием во имя каких бы то ни было "химерических" идей. Поэтому, хотя он сидел на Горе, он не хотел драться с Жирондой. Его взор все чаще обращался к "болоту": не там ли обитали самые мудрые и осторожные, все те, кто был готов и поддержать революцию и придержать ее?..

Позиция вельможи санкюлотов, сущность которой не представляла загадок, весьма мало нравилась Неподкупному. Речь Дантона об увековечении собственности Робеспьер считал неуместной. Но и он в это время не хотел начинать войну против Жиронды. Исходя из этого, он был так же готов отказаться от идеи триумвирата и от солидарности с Маратом - "крайности" Друга народа всегда коробили Максимилиана, а сейчас он и вовсе не мог их одобрить.

Но даже сам автор идеи триумвирата в первом номере своей "Газеты французской республики", сменившей "Друга народа", объявил "новый курс", уверяя, что "постарается задушить в своем сердце порывы негодования и принесет в жертву отечеству свои симпатии и антипатии, предубеждения, вражду, гнев, лишь бы республика была свободной и счастливой!..".

Жирондисты были в восторге.

Ненавистный триумвират капитулирует! Защитники революционной Коммуны готовы сложить оружие! Значит, они чувствуют свою слабость. Значит, не теряя времени, их следует добивать!

И соратники Бриссо бросились в атаку.

Они принялись публично обливать грязью "остервенелую шайку, которая не блещет ни талантами, ни заслугами, но, ловко владея кинжалом мести и стилетом клеветы, хочет добиться господства путем террора". Вождям монтаньяров было брошено обвинение в "сентябрьских убийствах", в дезорганизации и поддержке "черни", наконец, в стремлении к диктатуре.

По улицам столицы расхаживали агенты Жиронды, оглашая воздух криками: "На гильотину Марата, Дантона и Робеспьера! Да здравствует Ролан!"

Генеральный удар ненавистным триумвирам было решено нанести на заседании Конвента 25 сентября.

Начал жирондист Ласурс.

Он заявил, что Конвент окружен убийцами и вынужден требовать департаментскую стражу - особую охрану из провинции, которая спасла бы "благомыслящих депутатов" от тирании Парижа.

Это был злобный вызов Горе.

Дантон в весьма хитрой речи попытался удовлетворить обе стороны. Он резко осудил идею диктатуры, но одновременно заклеймил и федерализм, стремление поглотить революционную столицу департаментами, в чем не без оснований упрекали жирондистов.

В заключение он отмежевался от Марата, заявив, что не имеет ничего общего с "человеком, ожесточенным долгим подземельем".

Выступивший вслед за ним Робеспьер начал было перечислять свои заслуги, что вызвало свист и топот большинства. По ходу своей все время прерываемой речи он попросил, чтобы его не путали с Маратом...