В пять утра Сен-Жюст собрал исписанные листы и покинул комитет. Почти одновременно въехал на кресле Кутон. Споры и пререкания, затихнувшие было на минуту, возобновились с новой силой.

Наступил день, роковой день 9 термидора (27 июля) 1794 года. Члены комитета, давно уже прекратившие спорить, размякшие от бессонной ночи, поджидали возвращения Сен-Жюста. Вдруг служитель широко распахнул дверь и объявил:

– Граждане! Сен-Жюст на трибуне!

Все вскочили. Железный человек перехитрил их: вместо того чтобы прочесть эту таинственную речь в комитете, он прямо вынес ее в Конвент! Но это не спасет его...

Через несколько секунд помещение комитета опустело. Только кресло Кутона одиноко катилось вдоль анфилады комнат.

Сен-Жюст, холодный и спокойный, стоя на трибуне, ждал сигнала. Едва прозвучал председательский колокольчик, объявляя об открытии заседания, он начал свою речь.

Он говорит, но чувствует, что слова его не достигают цели. В зале лихорадочное напряжение, будто все чего-то ждут, но это "что-то" отнюдь не его речь. И вдруг...

Вдруг оратора прерывают. Тальен быстро взбегает на трибуну и кричит:

– Я требую слова к порядку заседания!.. Вчера один из членов правительства произнес здесь речь от своего имени; теперь другой поступает точно так же. Я требую, чтобы завеса наконец была сорвана!..

Отовсюду раздаются аплодисменты и поощрительные возгласы. Сен-Жюст понимает, что сопротивление бесполезно, и, скрестив руки на груди, с холодной улыбкой смотрит на беснующийся зал. На помощь Тальену спешит Билло. Он выкрикивает что-то невнятное, но, едва он произносит слово "тиран", весь Конвент хором подхватывает:

– Смерть тиранам!

Робеспьер, не выдержав, бросается к трибуне. Но на трибуне снова Тальен. Он потрясает обнаженным кинжалом и орет, что готов поразить нового Кромвеля. Где уж тут пробиться! Неподкупный пытается растолкать врагов, но их слишком много; он судорожно цепляется за перила, но его стаскивают вниз. Подняв кверху невидящие глаза, он хрипит:

– В последний раз, председатель разбойников, дай мне говорить или убей меня!..

Кругом хохот и насмешливые аплодисменты. Максимилиан понимает, что Гора и "болото" едины в своей ненависти к нему. Негодяи успели сговориться!..

В ярости отчаяния он пытается перекричать всех и срывает голос. Его начинает душить кашель. Схватившись обеими руками за грудь, он дергается, как в припадке.

– Тебя душит кровь Дантона!
– злобно восклицает Лежандр.

Наконец происходит то, чего давно уже ожидают все. Тальен подает знак. Какой-то никому не известный депутат поднимается с места и заявляет:

– Я предлагаю издать декрет об аресте Робеспьера.

Наступает жуткая тишина. Проходит минута, другая. Затем раздаются выкрики с разных концов зала:

– Кутона!

– Сен-Жюста!

Конвент декретирует арест Робеспьера, его брата, Сен-Жюста, Кутона и Леба. Депутаты встают и хором скандируют:

– Да здравствует республика!

– Республика...
– шепчет Максимилиан.
– Республика погибла. Наступает царство разбойников...

Оставалось выполнить декрет об аресте. Но приставы Конвента были смущены и не решились действовать. Арестовать Неподкупного! Это казалось невероятным. Пришлось вызывать жандармов. Едва вывели арестованных, Колло поздравил Собрание с победой. Все было кончено.

Впрочем, все ли? Ведь еще не сказал своего слова Париж!

Хотел того Робеспьер или нет, но судьба его должна была решаться на улице.

В пять часов вечера должностные лица Коммуны, догадываясь о положении дел, по собственному почину призвали народ к восстанию. Были закрыты заставы, ударил набат, секциям было предписано прислать своих канониров вместе с пушками к зданию ратуши. Через час под председательством мэра Леско собрался Главный совет Коммуны. Было составлено воззвание, начинавшееся словами: "Граждане, отечество в большей опасности, чем когда бы то ни было". В качестве злодеев, предписывающих Конвенту законы, назывались Амар, Колло, Барер и другие. "Народ, поднимайся!
– заключало воззвание.
– Не отдадим достигнутые победы и низвергнем в могилу изменников!" Совет постановил считать приказы комитетов недействительными. Всем установленным властям было предписано явиться и дать присягу. Тюремным привратникам были разосланы приказы никого не принимать и не выпускать на свободу без особого распоряжения ратуши. Канониры собирались на Гревской площади и расставляли свои орудия.

Но Коммуна не использовала кратковременной растерянности Конвента, обеспечившей благоприятный момент для попытки захвата верховной власти. Это была одна из самых тяжелых ошибок, совершенных вождями повстанцев вечером и ночью 9 термидора.

Согласно решению Конвента арестованных депутатов направили по тюрьмам. В седьмом часу Максимилиан, окруженный жандармами, переходил через Сену. Его поражало всеобщее оживление, царившее на пути. Двигались толпы вооруженных людей, везли пушки, в разных направлениях проносились группы всадников. Когда подошли к Люксембургской тюрьме, раздались крики: "Да здравствует Робеспьер!"